Живые и мёртвые полностью

Каждый индивид у дочеловеческих приматов (и, предположительно, у человека) по самой своей природе вырастает и приучается в своем опыте быть организованным и определенным образом функционирующим членом упорядоченной устойчивой группы [73]. В потоке времени поддерживается несимволическая, внеморальная упорядоченная жизнь [13]. Животные энергии каждого вида выражаются и находят разрядку в животной организации. В жизни человекообразной обезьяны очень мало аморфного и того, что можно было бы назвать «котлом» бурлящих эмоций. Ее сексуальная жизнь упорядочена, воспитание детеныша соответствует сложившемуся образцу развития, а кормление и питание согласуются со статусными обычаями ее животной группы. Неконтролируемого насилия, которое гипотетически приписывается неуправляемому «оно», освобожденному от ограничений, накладываемых культурными «я» и «сверх-я», здесь не наблюдается. Произошли поведенческие адаптации, необходимые для животного взаимодействия, обеспечивающего выживание. Представляется вероятным, что в процессе своего превращения из некультурного в культурное и символическое животное человек сохранил эти адаптации и что они продолжают оставаться важными и решающими факторами в его социальной и биологической жизни. Сложившийся в результате порядок уменьшает индивидуальную изменчивость, снижает частоту непосредственного удовлетворения неисполненных желаний и ограничивает немедленное удовлетворение сулящих удовольствие «хотений».

Есть основания предполагать, что наш вид, в силу своей значительной близости ко многим другим приматам, обладает ядром невербальных и несимволических значений и жестов, тесно связанных с нашей животной природой, которые выражают многие из тех потребностей и требований, страхов, удовольствий, лишений, фрустраций и удовлетворений, которые обнаруживаются у этих видов отряда приматов [95]. Судя по всему, столь же резонно будет заключить, что наши культурные символы и невербальные животные символы неразрывно связаны друг с другом и что некоторые из первых в большей степени пропитаны значением наших животных знаков и значений, чем другие. Значения, вытекающие, например, из наших переживаний того, что такое мать, должны быть в значительной мере продуктом раннего животного поведения в общении с ней, в ходе которого ее жесты, звуки и системы действия стали сигналами, интерпретируемыми и вызывающими реакции на невербальном уровне. Табу, сдерживания и ограничения, которые позднее стали частью ее значения и значения «матери» как знака, являются частью морального порядка нашей культуры [109].

Если крики и действия животной группы напрямую выражают видовые значения, а те становятся неотъемлемыми частями таких аккумулированных символических систем, как, например, язык или моральные правила, управляющие отношениями между полами, родителем и ребенком, господином и подчиненным, то необходимо предположить, что большую часть значения некоторых наиболее фундаментальных компонентов символической жизни человека следует искать за пределами знаков и значений культурных конвенций. Ее следует искать в знаках и значениях видового поведения и в том физическом мире человеческих особей, который воплощает в себе его биологическую композицию.

Кроме того, нелогические экспрессивные символы, составляющие большинство среди тех, которые мы используем в повседневном поведении, — и в особенности символы религиозные, — будут обладать достоверностью для тех, кто ими пользуется, не потому, что их можно проверить на предмет истинности, ложности и логической согласованности, а потому, что они имеют эмоциональный смысл и эмоционально значимы для тех, кто их чувствует.

Более того, если это и в самом деле так, то рациональная и научная истина может быть не более чем одной из форм «знания» реальности, а реальность, как она ныне определяется (при условии, что мы принимаем это допущение), может быть не более чем одной из форм того, что реально. Несимволическое видовое поведение является результатом миллионов лет аккумулированной адаптации [51е]. То, что вид биологически наследует, а каждая отдельная особь социально усваивает на несимволическом уровне, то, что ощущается и переживается в опыте индивидуальным организмом и организованными реакциями группы — находясь вне пределов разума и его логических и научных операций, — содержит в себе такие уровни значимости и истины, о которых рациональное мышление не может даже предполагать. Аккумулированный, сконденсированный опыт, перенесенный и интегрированный в вид и его поведение и интенсивно ощущаемый его членами, будь то индивидуально или коллективно, обладает для людей такими значениями, такой достоверностью и такими формами истины, которые выходят за рамки способности рационального мышления постигать и упорядочивать переживания в осмысленные символы. Ощущение человеком того, кто он такой, никогда не может зависеть от одного только рационального мышления, — слишком многое остается за пределами того, что мы знаем.