«И да и нет. Нет, потому что во многом ты учишься простым, практическим навыкам, которые помогают тебе проживать каждый день. И следующий день. И следующий. Да, потому что терапия работает. Она не похожа на другие виды терапии, которые мне известны. Она сделана так, что ее легко понять. ДПТ меняет мышление. Акронимы облегчают запоминание. Это идеально для меня. Я вижу, как она помогает другим. В ней нет ничего страшного. И ничего скучного. Ее действительно можно применить к своей жизни. Она помогла мне обрести жизнь, которую хочется жить».
Некоторые ученые стараются умолчать о недостатках, когда описывают результаты исследования. Мне же, наоборот, хотелось указать все ошибки, чтобы люди могли увидеть картину целиком и, возможно, извлечь из них уроки. Мы подготовили статью и задумались, где ее опубликовать. Я отправила статью в «Архивы общей психиатрии» (Archives of General Psychiatry), ведущий журнал по психиатрии. Именно эту аудиторию я должна была убедить в эффективности нашей новой терапии. Ответ пришел очень быстро.
Категорический отказ. Это было в середине 1990 года.
Я не собиралась мириться с этим. Я позвонила редактору и сказала: «Я знаю, что вы отклонили статью, но я собираюсь направить ее вам повторно». Наш разговор продлился около получаса в довольно – как бы это лучше сказать? – агрессивном тоне. «Мы не намерены принимать вашу работу, – заявил редактор. – Очевидно, вы не умеете писать». В этом был смысл. Тогда я ответила: «Возможно, вы правы, но я считаю, что это исследование очень важно и психиатры захотят узнать о нем». Редактор не согласился: «Нет, это полная чушь, и мы не будем тратить время на ваше исследование. Это пустая трата времени».
Взросление с двумя старшими братьями хорошо подготовило меня к ударам жизни. Благодаря Джону и Эрлу я поняла одно: что бы ни случилось, если я упала, то должна сразу же встать, как кукла Бобо.
«Ладно, статья написана плохо, – сказала я. – Давайте договоримся. Я перепишу ее, но мне не хочется тратить ваше время, поэтому я найду несколько рецензентов и отправлю статью им на проверку. Вы получите статью, которая будет написана очень хорошо. Вам не придется тратить время на исправления. Что скажете?» Какое-то время я повторяла эту фразу.
В итоге редактор смягчился – возможно, чтобы я наконец отстала от него.
Чтобы переписать статью, я пригласила помощников, включая Марка Уильямса, психолога из Кембриджа, с которым провела некоторое время творческого отпуска. К тому моменту наступил уже 1991 год.
«Ох, Марша, – сказал Марк. – Нельзя сообщать обо всех ошибках в своем исследовании. Просто опиши само исследование». Я прислушалась к этому совету, убрала лишние подробности и снова отправила статью в журнал.
Ее снова отклонили.
Еще один разговор с редактором, на этот раз более короткий. Еще одно обещание прислать статью, на этот раз версию еще лучше.
Меньше чем через неделю после того, как я в третий раз отправила им статью, я получила ответ, что ее приняли. Было 4 апреля 1991 года. Статья должна была выйти в декабрьском номере.
«Этот эпизод отлично демонстрирует упорство Марши, – сказала моя студентка Хайди. – Будь я на ее месте, я бы сдалась… Но она продолжала. Как всегда».
Отто Кернберг – самый добрый человек в мире, в чем я убедилась, проведя несколько месяцев в Высшей школе медицинских наук Вейла Корнелла в Уайт-Плейнсе, штат Нью-Йорк, в середине 1991 года, где он работает. Кернберг – автор известной психоаналитической теории о пограничном расстройстве личности. Однажды он встревоженно посмотрел на меня и спросил: «Мы можем поговорить наедине, Марша?»
Мы прошли в его кабинет. Кернберг закрыл дверь и сел за свой стол. Я села напротив него.
Затем он произнес заботливо: «Ты была в психиатрической клинике, Марша?» Я кивнула. «Я так и подумал. Шрамы, – сказал Кернберг. – Никому не говори». Он дал мне совет, как поступить в этой ситуации.
Это был очень добрый поступок.
Кернберг вел тринадцать стационарных программ в Корнелле, одна из которых была посвящена лечению пациентов с пограничным расстройством личности, она проходила в главном отделении больницы. Чарли Свенсон заведовал этим отделением на протяжении нескольких лет. Вот как он описывает отделение:
«Все было очень формальным и эффективным, работало как швейцарские часы. Групповые встречи проводились по строгому протоколу. Пациенты должны были следовать правилам поведения в отделении и при взаимодействии с терапевтом. Они не должны были вести себя дружелюбно, запрещалось задавать личные вопросы. Если пациент спрашивал у терапевта, куда тот собирается в отпуск в этом году, психолог отвечал: “Спасибо за вопрос, но вы знаете правила. Мы должны соблюдать дистанцию между персоналом и пациентами. Мы не можем делиться этой информацией”.