Представьте следующую сцену. Большая комната, массивные люстры, темные деревянные панели на стенах, длинный стол из красного дерева. С одной стороны стола сидят шесть человек, в основном мужчины, очень официальные, в костюмах, галстуках, с блокнотами и ручками. Не самая дружелюбная атмосфера. Иногда мне выпадала возможность побеседовать с пациенткой при комиссии. В первый раз это была молодая женщина. Я сидела к столу спиной. Она села напротив меня, лицом к членам комиссии. Она говорила очень мало и односложно. Мы никуда не двигались. Тогда я сказала: «Думаю, проблема отчасти в том, что вы сидите лицом ко всем этим людям и вам, должно быть, некомфортно. Почему бы нам не поменяться местами?» Мы так и сделали. И женщина начала отвечать на мои вопросы гораздо подробнее. «Все прошло хорошо», – подумала я.
Когда пациентка вышла, члены комиссии тут же воскликнули: «Ух ты, как она разозлилась на тебя». «Хм-м, – подумала я. – Где-то я это уже слышала».
Кто-то сказал: «Только посмотри, она почти не говорила с тобой. Она очень разозлилась». Я ответила: «Не думаю, что она злилась, скорее, она была напугана. Почему, вы думаете, она злилась?» «Из-за того, что отец сделал с ней в детстве», – заявил терапевт. Или какая-то другая психоаналитическая интерпретация.
Я сказала: «Просто подумайте. Обстановка устрашающая. Любой бы занервничал в такой ситуации». Следом заговорил Эд Ширинг, мой аспирант: «Знаете, поведением этой пациентки руководил страх. Об этом говорит выражение ее лица, сгорбленное тело. Если бы она злилась, она не стала бы пересаживаться по просьбе Марши. Но она сразу это сделала. Она сделала все, о чем просила Марша».
Но никто не выглядел убежденным.
На следующем осмотре через неделю обстановка была такой же, только я решила сразу сажать пациентку спиной к столу. В назначенное время в дверь постучали. Молодая женщина вошла в зал и села на стул. Кто-то спросил: «Где медсестра?» Пациентка ответила: «Медсестры не было, поэтому я пришла сама, потому что мне не хотелось опаздывать». Она была новой пациенткой.
Когда она вышла, кто-то сказал: «Она устроила сцену, чтобы создать проблемы». Я спросила: «Что вы имеете в виду под словом “сцена”?» «Она не дождалась медсестру, – ответили мне. – Пациенты не могут передвигаться по отделению без медсестры». Я спросила: «Разве ее поведение лишено логики? У нее был назначен осмотр. Медсестра не явилась вовремя, поэтому она решила прийти самостоятельно, чтобы не опаздывать». В ответ члены комиссии категорически возразили.
Я подумала: «Наверное, они шутят». Это чуть ли не буквально повторяло то, что происходило со мной в Институте жизни. Что бы ты ни делал, твое поведение считалось ненормальным. Мотивы твоего поведения определялись представлением психиатра о том, как должен выглядеть мир. Похоже, модель Кернберга работала следующим образом: ты говоришь пациенту, что он проявляет агрессию, он отрицает, в ответ ты утверждаешь, что он просто не осознает этого. Вскоре пациент действительно разозлится.
Тогда вы откидываетесь на спинку стула и восклицаете: «Вот видите!»
Я приехала в школу Корнелла летом 1991 года. Тогда моя статья о ДПТ еще не была опубликована (если помните, она должна была выйти в декабре), но о терапии уже заговорили. В 1987 году я уже публиковала статью с описанием своей теории о пограничном расстройстве личности. Нельзя разработать терапию расстройства, не понимая его сути. Мое понимание сложилось на основании того, что мне рассказывали клиенты о своей жизни. Я видела, что люди с ПРЛ особенно нуждаются в валидации и понимании того, почему они себя так ведут. Я понимала, что мои клиенты, как правило, бо́льшую часть своей жизни находились в инвалидизирующей среде, скорее всего, в
Это одна сторона вопроса. Другая часть моей теории заключается в том, что одна из главных трудностей, с которыми сталкиваются пациенты с ПРЛ, связана с регуляцией эмоций. Обычно они быстро и остро реагируют на триггер и медленно и долго восстанавливаются. Известно, что эмоциональная дисрегуляция имеет биологическую (и, возможно, генетическую) составляющую. Я пришла к выводу, что у людей с ПРЛ нарушение регуляции эмоций имеет не только биологическую основу: они часто подвергались и/или продолжают подвергаться воздействию неблагоприятной среды. Люди со склонностью к эмоциональной дисрегуляции будут испытывать трудности в неблагоприятной среде, но преуспеют в благоприятной. Я называю это биосоциальной теорией пограничного расстройства личности.
Многие думают, что наши с Кернбергом теории похожи, ведь мы оба выделяем биологический компонент, взаимодействующий с окружающей средой. Но у каждого из нас свой компонент. Кернберг предполагает, что в основе лежит агрессия, я же считаю, что нарушение регуляции эмоций. При этом мы оба полагаем, что окружающая среда неблагоприятна.