Я знала, что я хороший психотерапевт. Да, я харизматична. Но еще я знала, что ДПТ – хорошая терапия. Поэтому моя команда провела еще одно исследование, в котором я не принимала непосредственного участия. Результат был такой же. Я решила, что это убедит оппонентов. Но этого не произошло. Они заявили, что я каким-то образом повлияла на исследование – вероятно, своей харизмой! – просто находясь в том же здании.
Следующий шаг стал одним из самых мудрых в моей карьере. Я пригласила всех исследователей из разных стран мира, которые проявили интерес к ДПТ, принять участие в группе стратегического планирования. Каждый год мы встречаемся в Сиэтле, в Вашингтонском университете, делимся тем, что узнали за год, чего не знаем, что мы должны узнать, а также планируем стратегии будущих исследований. Важной частью нашей работы я считала обеспечение возможности для исследователей из других лабораторий и стран проверить эффективность ДПТ, как делали я и моя команда. Если ДПТ работает просто потому, что я хороший психотерапевт, тогда другие исследователи не смогут добиться таких же положительных результатов.
На сегодняшний день проведено шестнадцать независимых рандомизированных клинических испытаний ДПТ, и все дали такой же результат, как наше первое исследование. Возможно, кто-то подумает, что эти шестнадцать исследований подтвердили успешность ДПТ только потому, что в них участвовали очень хорошие терапевты. Но, наверное, вы согласитесь, что это надуманный аргумент.
На самом деле одновременно шли два спора. Первый спор был связан с пограничным расстройством личности, его причинами и лечением. Второй затрагивал суицид, его причины и лечение. Психиатры думали, что загнали меня в тупик своим утверждением, что суицид – биологическое расстройство. Разумеется, это абсолютно верно, потому что небиологических расстройств не бывает. Но их идея заключалась в том, что, если это биологическое расстройство, его нужно лечить препаратами, электрошоковой терапией и так далее. Но никак не поведенческой терапией.
Однажды меня пригласили на дискуссию с участием трем сторонних психиатров. «Это биологическое расстройство», – заявили они. Потом перечислили все возможные причины, по которым поведенческая терапия бессмысленна. Психиатры сидели уверенные, что выиграли спор. Я просто наслаждалась. Затем сказала: «Я понимаю, почему у суицида биологические причины. А у меня есть биологическое вмешательство, и я готова поделиться им. Конечно, это ДПТ. Она меняет биологию. Если у проблемы биологические корни и я могу изменить ее, то как мне это сделать, если не путем изменения биологии?»
Не забывайте, это территория психиатров. В отличие от психотерапевтов они всегда работали с суицидальными людьми.
Тогда психиатры сказали: «Хорошо, ваше лечение работает, но вы просто лечите симптомы». Эту колкость я неоднократно слышала на научных конференциях и встречала в профессиональных статьях. То есть мне хотели сказать, что ДПТ равносильна лечению бактериальной инфекции с помощью холодных компрессов, чтобы сбить высокую температуру, вместо того чтобы устранить источник инфекции с помощью антибиотиков. Психиатры считают, что в основе дисфункционального поведения лежит болезнь и нужно лечить ее, а не просто устранять симптомы.
Я ответила: «Хорошо, назовите мне критерий, который не является симптомом, но является базовым для данного расстройства. Я проверю, может ли ДПТ его изменить. Если это произойдет, вам придется согласиться, что моя терапия эффективна, и перестать говорить, что я лечу лишь симптомы. Я приму любой критерий. Выбирайте. Какой угодно. Предлагайте».
Ответом мне было молчание. Наконец Джон Кларкин, коллега Кернберга, предложил критерий, лежащий в основе психоаналитического подхода к пограничному расстройству личности. Он называется «интроект». Интроект является показателем самооценки человека или его отношения к самому себе. Возможно, вы скажете, что я упростила это понятие. Но давайте договоримся: у нас речь шла о том, что, если мы обнаружим, что ДПТ улучшает самооценку пациентов с пограничным расстройством личности, мы докажем, что ДПТ лечит причину расстройства, а не только симптомы. Мы верили, что ДПТ справится с этой задачей.
Джейми Бедикс, который сегодня работает в Калифорнийском лютеранском университете, и двое коллег с моего факультета, Дэвид Аткинс и Кэтрин Комтуа, присоединились к моему исследованию в 2009 году, чтобы проверить эту гипотезу. На этот раз наша выборка состояла из ста женщин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, которые удовлетворяли критериям пограничного расстройства личности. Половина из них проходила ДПТ, другая половина – традиционную поведенческую терапию. В конце года мы оценили их состояние и провели повторную оценку еще через год.
Вот что мы обнаружили: