Моей специализацией была социальная психология – направление, которое изучает формы человеческого поведения преимущественно без контакта с пациентами. Большинство студентов выбрали клиническую психологию, которая, наоборот, основана на постоянном общении с пациентами. Меня все время мучил вопрос: почему клинические психологи так мало времени уделяют исследованиям? Этот вопрос всегда воспринимался в штыки. И я взяла за правило не помогать клиницистам с анализом данных, пока не увижу внятный план их исследований.
Я много спорила на каждом занятии, и, как утверждает Гас, остальные студенты мечтали, чтобы я заткнулась (я этого не замечала). Снова и снова отстаивала свою точку зрения, когда была не согласна с чьим-то мнением. Порой я была так увлечена, что не видела и не слышала никого вокруг.
Несмотря на доброе отношение педагогов и нескольких студентов, я по-прежнему была одинока. Я жила одна и ощущала себя изолированной. Некому было меня будить, и это стало настоящей проблемой – я часто не слышала будильник, даже когда ставила его на металлический поднос, чтобы звон был громче. Помню, я так боялась проспать один ответственный экзамен, что осталась ночевать в университете, в кладовке ночной дежурной (чудесной пожилой женщины). В конце концов я узнала, что телефонная станция предоставляет специальную услугу – их сотрудники дозваниваются, чтобы напомнить абоненту о чем-то важном, – и оформила заявку, чтобы мне звонили каждое утро. Отзывчивые женщины из службы звонков будили меня снова и снова, потому что я никак не могла проснуться. Они были так добры, как будто являлись моими родителями.
Больше всего на свете мне хотелось быть любимой – стать важной для кого-то, иметь поддержку в минуты грусти. Я могла положиться на своего брата Эрла, но у него была собственная семья. Меня любили Ансельм и Тед, мои друзья-священники, но у этой любви были границы.
Одиночество подавляло меня. Я боялась, что никогда не смогу стать значимой для другого человека и навсегда останусь одна. Эта мысль была настолько невыносима, что мне порой хотелось умереть. Мой друг Гас многое понимал без слов: «Я чувствовал, что Маршу часто накрывало отчаяние, которое невозможно было скрыть, хотя она и пыталась. За внешним благополучием скрывалась депрессия, и Марша прилагала титанические усилия, чтобы справиться с ней и не позволить ей разрушить налаженную жизнь. Я знал, что Марша когда-то лежала в клинике, однако не предполагал, что суицидальные мысли мучают ее до сих пор».
Почему все так? Как же мое духовное преображение? Да, я действительно изменилась, но осознание, что я больше никогда не переступлю черту безумия, не означало, что все страдания позади. Я стала сильнее, научилась держать удар и шла вперед, несмотря ни на что. А еще я верила в Божественное провидение: «Да будет воля Твоя».
Я училась в аспирантуре Лойолы с 1968 по 1971 год. Студенты нашего университета были категорически против войны во Вьетнаме. Чтобы не попасть под призыв, надо было учиться без троек. Каждую неделю мы были обязаны писать тесты. Наш преподаватель биологии заранее давал список вопросов всем, у кого был риск получить низкий балл.
Многие из нас в те дни носили значки с антивоенной символикой, хотя знали, что это наказуемо. Любой миролюбивый протест был под запретом. Однажды я ехала на велосипеде через ближайший парк и остановилась возле компании спокойно сидевших хиппи. Неожиданно, словно из ниоткуда, на нас налетели полицейские. Мне повезло – я успела спрятаться за деревьями.
Помню, я участвовала в митингах против всех мужчин призывного возраста, которые не уехали в Канаду, спасаясь от мобилизации. Да, мы даже кричали на тех, кого правительство могло отправить во Вьетнам! Теперь я, конечно, сожалею об этом.
Папа не одобрял мою активную гражданскую позицию: называл меня коммунисткой, а Лойолу – «рассадником радикального либерализма». При чем тут коммунистические идеи, которые я, к слову, не разделяла? Я выступала за гражданские права и исповедовала теологию освобождения (как и многие иезуиты в иезуитской Лойоле). Я как-то сказала отцу: «Это твоя вина, папа. Тебе не следовало давать мне Библию. В ней все написано». Но он меня не слышал. Он считал хиппи отвратительными из-за их длинных волос, а я без конца повторяла, что у Иисуса тоже были длинные волосы, но мой аргумент вновь не имел силы. По мнению отца, безоговорочно верить можно было только папе римскому или президенту Соединенных Штатов (в тот момент им был Ричард Никсон). Конечно, я не соглашалась с этим.