С давних времен существовала путаница в терминах, связанных с суицидом и попытками суицида. Когда человек причиняет себе такой вред, что в результате умирает, это с полным основанием можно назвать суицидом. Но, когда человек оказывается в клинике из-за преднамеренного самоповреждения, ситуация становится неоднозначной. Обычно психологи быстро называют это попыткой суицида, неудачным намерением покончить с собой. Но не стоит забывать: несмотря на то что суицид и преднамеренное самоповреждение, не ведущее к смерти считаются проблемой, люди, которые это делают, считают это решением. Исследования показывают, что самоповреждение может быть очень успокаивающим. Я предпочитаю использовать термин «парасуицид», он включает в себя и суицид, и несуицидальное преднамеренное самоповреждение.
Чтобы собрать материал для исследования, я позвонила в местные клиники и сказала: «Дайте мне ваши самые тяжелые случаи. Самых суицидальных пациентов, тех, кто не поддается лечению». Сотрудники клиник были более чем счастливы. Они прислали людей, у которых было много попыток суицида и эпизодов самоповреждения. Мое обоснование было очень практичным. Если у людей нет серьезных расстройств и высокого риска покончить с собой, они могут восстановиться самостоятельно. И тогда исследование не покажет, что им стало лучше благодаря поведенческой терапии. И я никогда не узнаю, предотвратила ли последующие попытки моя терапия, или так сложилась жизнь этих людей естественным образом.
Я подала заявку на исследовательский грант в Национальный институт психического здоровья (NIMH) годом ранее, представив свою двенадцатинедельную программу поведенческой терапии, которая должна была помочь самым несчастным людям. Я была абсолютно уверена в результатах.
Как выяснилось, я была более чем наивна.
«Узнав о проекте Марши, я подумал: “Дввенадцатинедельная программа поведенческой терапии для людей с серьезными нарушениями?!” – рассказал недавно Барри Вулф, работавший в то время в отделе клинических исследовательских программ NIMH. – Я сомневался, что программа даст стоящие результаты за такой короткий период. Пациентки из ее выборки регулярно пытались покончить с собой».
И все же команде NIMH понравилась моя идея. Они предложили мне свою поддержку, невзирая на сложности с бюрократическими правилами. «Несмотря на заключение, что эта заявка не пройдет, мы подумали, что у Марши огромный талант, – говорит Барри. – И решили поработать с ней». Коллега Барри, не участвовавший напрямую в оценке моей заявки на грант, недавно сказал: «Мы увидели, что Марша проявляет большое мужество, работая с этой категорией людей, потому что большинство терапевтов стараются избегать их любой ценой».
В последующие несколько месяцев команда NIMH терпеливо общалась со мной по телефону, постепенно меняя протокол на более практичный и подходящий для реалий моего направления. С их помощью я обнаружила, что мне по-прежнему было чему учиться у этой категории пациентов. Я переходила от проблемы к решению и вновь возвращалась к проблеме, снова и снова, самым творческим образом.
В какой-то момент комитет по оценке из NIMH решил встретиться со мной в Сиэтле. Барри вспоминает ту поездку: «В состав комитета входили Ханс Струпп из Университета Вандербильта, один из главных исследователей в психоаналитической сфере, и Мария Ковач из Университета Питтсбурга, весьма известный детский поведенческий терапевт». Такие встречи и так заставляют нервничать, а уж с учетом приезда экспертов такого уровня и подавно. Для меня это было очень серьезным событием. Я так нервничала, что опрокинула кофейник у себя в кабинете. Он разлетелся на куски, ужас! «Хотите, я приготовлю новый кофе?» – робко спросила я. Но эксперты отказались! Они предложили сразу перейти к делу.
Мы обсудили, насколько мое исследование и план терапии были многообещающими, как соотносится мое лечение с уже изученными схемами. Одна из экспертов сказала, что я занимаюсь пациентами с пограничным расстройством личности. А я в то время почти ничего не знала о ПРЛ. К счастью, один из членов нашей команды был психиатром и много знал о пограничном расстройстве. Он согласился с рецензентом. Люди с пограничным расстройством личности более других подвержены риску суицидального поведения, поэтому они хорошо вписывались в мои цели.
Чтобы получить грант NIMH, я должна была изучать пациентов с официальным диагнозом. Пограничное расстройство личности подходило под это условие, так как суицидальное поведение само по себе не является диагнозом. Поэтому было решено, что мое исследование будет посвящено пограничному расстройству личности. Несмотря на инцидент с кофейником, я получила грант.
Спустя много лет один из представителей NIMH признался мне, что главной причиной, по которой мне дали финансирование, была моя увлеченность работой. Комитет решил, что если кто-то и может разработать эффективную поведенческую терапию для суицидальных людей, то этот человек – я.