Большинство людей очень серьезны, когда говорят о суициде. Разумеется, это серьезная тема. Но быть серьезным постоянно – не самое лучшее решение. Случайная непочтительная фраза, произнесенная с юмором, теплотой и поддержкой, может быть очень эффективным инструментом. Возможно, она вызовет бурю эмоций, порой тогда, когда их ожидаешь меньше всего. Самое главное – выбрать нужный момент. Например, клиент может разозлиться и сказать, что, когда он умрет, о его собаке позаботится друг. На это я могу ответить: «Обещаю вам, что я отговорю его от этого. Так что, если вам дорога ваша собака, вы должны продолжать жить».
Одна из причин, по которой я разработала настолько нестандартную терапию, вероятно, заключалась в том, что моя академическая подготовка была связана с наукой и методологией научных исследований. Формально я не обучалась работе с клиентами и поэтому избежала как «терапизации» – строго ограниченного правилами подхода к терапии, так и чрезмерной «фарфоризации» клиента, когда, с одной стороны, психолог говорит мягким голосом и ведет себя так, словно клиент поврежден и нуждается в сюсюканье, но при этом выдвигает запрет на то, чтобы клиент был самим собой и испытывал те чувства, которые он испытывает. Я научилась применять научно обоснованное лечение в Стони-Бруке, но я попала туда с уже сложившейся философией моей терапии. Эта философия сострадания и любви была моей движущей силой в работе над ДПТ.
Можно сказать, что меня подтолкнули на создание ДПТ два осознания. Во-первых, я должна принимать, что клиенты таковы, каковы они есть, а также принимать трагедию их жизни. Во-вторых, клиенты
Работа с суицидальными людьми очень сложна. Эмоции толкают вас то в одну, то в другую сторону. На одном краю спектра находится желание контролировать жизнь клиента, желание спасти его. На другом – барахтанье в сострадании и эмпатии, переживание страданий и отчаяния клиента. Оба эти желания бесполезны. Терапевты, работающие с людьми с высоким суицидальным риском, сами нуждаются в эмоциональной поддержке. Вот почему я придумала концепцию команды терапевтов.
У команды две основные обязанности. Во-первых, поддерживать эффективность терапевтов и следить за соблюдением правил ДПТ. Во-вторых, оказывать поддержку для снижения уровня эмоционального выгорания. Команда – это терапия для терапевта. Члены команды – коучи и консультанты друг для друга. Кроме того, команда несет ответственность за всех клиентов. Если пациент совершит суицид и терапевта из консультационной команды позже спросят, совершал ли кто-то из его клиентов суицид, психолог должен ответить «да», даже если сам он не работал с этим пациентом. Это большая ответственность.
Я разработала шесть соглашений для терапевтов. Мое любимое – «Соглашение о подверженности терапевта ошибкам». Ни один психолог неидеален. Важно понимать, что любой терапевт может совершить ошибку, которая причинит клиенту боль. Поэтому в соглашении говорится, выражаясь языком пациентов, что «все психотерапевты – сволочи». Это правило – «Соглашение о подверженности терапевта ошибкам» – и пять остальных[20] оказывают очень нужную поддержку каждому психологу в команде.
В то время (в начале 1980-х) мы неплохо продвигались в своем исследовании, и это воодушевило меня. Комбинация навыков изменения и принятия была новым словом в психотерапии. Осталось лишь придумать название для нового направления.
В то время со мной работала ассистентка Элизабет Трайас, чей муж преподавал марксистскую философию в университете. Однажды, когда я рассказывала ему о своей работе, он воскликнул: «Марша, твоя терапия диалектична!»
Диалектична? Никогда не слышала о диалектике. Я залезла в словарь и прочитала определение: диалектика – это метод оценки и обсуждения противоположных идей с целью найти истину. Я называю это напряжением или синтезом противоположностей.
«Диалектическая поведенческая терапия» казалась подходящим названием, отражающим напряженность между стремлением к изменениям и принятием клиента таким, какой он есть.