– Вестоноша, как мыслишь? – спросил у самого уха Витко. Дозорный старшой только покосился на друга и молча кивнул.
– Берём? – спросил Витко всё так же неслышно.
– Не вдруг, – отверг старшой. Сузил глаза, обдумывая. – Встретим его…
Гонец крался через чащу, словно по незнакомым местам. Возможно, так оно и было. Грех не попробовать схватить такого живым.
Гонец плесковского наместника Смета пробирался сквозь лес, настороженно озираясь.
Нельзя сказать, что ему лес был в новинку – родом хоть и из Киева, Смета к лесу был навычен – отец был лесовиком-охотником, вся семья жила с охотничьей добычи. И сына приохотил к своему ремеслу. И к Лесу. К лесной сметке, к приметам путевым.
Только вот с конём в лесу не особенно сподручно. К тому же здешние кривские леса разнились с днепровскими что день и ночь.
Там – длинные языки Степи глубоко впадают в лесную чащу, высокие засеки на дорогах, сведённые под корень густолесья и широкие дороги за засеками.
Тут – буреломная чаща, зелёные глаза лешего за кустами внимательно следят за случайным путником; шипит рысь на толстой ветке дерева, настороженно дёргая коротким хвостом и ушами с кисточками на острых концах.
Смета уже не раз проклял себя за самонадеянность. Дорога делала петлю, и он решился срезать крюк – в незнакомом-то лесу! Теперь молись Велесу, чтоб эта тропка не вильнула куда-нибудь к самому Лесному Царю.
Вестимо, Смета, как и все вои киевского князя и его детей, был крещён. Да только рядом с крестиком носил на шнурке солнечный крест с загнутыми концами, Катящееся Солнце. Попы и князья того не видят, а старых богов обижать тоже не след. Отцы носили, и деды носили… и не ему, Смете, от обычая отвергаться. А уж в чужом лесу так и так надо бы здешние Силы почитать – вон конь так и косится на кусты.
Смета погладил храпящего коня по гладкой шее, потрепал шелковистую гриву.
Конь, подарок самого князя Мстислава, был хорош. А с лёгким, невысоким Сметой на спине и вовсе летал как птица. Потому и взял Смету в вестоноши князь Мстислав – за то, что ростом невысок, что телом лёгок, что жилист да вынослив – известное дело, гонцы порой по два-три дня в пути, а то и седмицу. За это – да ещё за хорошую память и неболтливый язык. Не всегда то, что хочешь передать, можно доверить берестяной грамоте, не всегда тот, кому направлено послание, знает письменную речь.
Тропка, снова вильнув, вышла, наконец, на широкий прогал с утоптанной колеёй посередине – на торную дорогу. Смета с облегчением перевёл дух, зарекаясь на будущее от кривых кривских тропок, причудливо извилистых и словно живых, то и дело норовящих увести куда-нибудь в сторону.
Рано радовался.
Из придорожного чапыжника один за другим вышли двое и стали на самой дороге, глядя на гонца с ленивым ожиданием.
Высокие. Чем-то неуловимо схожие. Оба в кольчугах, высоких сапогах, в шеломах и с мечами – стало быть, не тати. И не простые вои – те с топорами больше, а с мечами только вои да гридни.
А вот щитов не было – и попробуй теперь угадай, Смета, кому те вои служат.
Вестоноша, не показывая внезапно нахлынувшего страха, подъехал ближе.
– Стой, что ли, – всё таким же ленивым и скучным голосом бросил один, рыжеволосый и сероглазый с быстрыми и живыми глазами. Потеребил ус, разглядывая гонца снизу вверх.
Смета остановился, держа, впрочем, руку поближе к мечу. И поводьев не выпустил, хотя конь тут же потянулся к рогато-развесистому репейнику. Недовольно фыркнул, дёрнул поводьями, скусил-таки у репья колючую верхушку и принялся с хрустом жевать.
– Я гонец! – бросил Смета напористо – авось да и сробеют неизвестные вои. Они и впрямь быстро переглянулись. Вот только страха или робости в их взглядах не было. – Меня задерживать нельзя!
– Кем послан? – требовательно спросил рыжий. Второй, чернявый и зеленоглазый, оглядывал гонца с весёлым любопытством, словно примеряя на себя Сметины плащ и стегач. У гонца заныли зубы от нехорошего предчувствия.
Сказать?
Альбо – не сказать?
А ну как вои – Мстиславичи, свои? И новогородский князь, неведомо откуда прознав про невзгоды своего пригорода, уже идёт к плесковичам на помощь? И он, Смета, уже проскочил мимо княжьей рати?
Гонец на всякий случай подобрал поводья повыше и высокомерно бросил:
– Из Плескова гонцом, от воеводы Буяна Ядрейковича! К самому князю Мстиславу Изяславичу слово!
Вои вновь быстро переглянулись, и на губах у чернявого возникла усмешка.
– Доехал, стало быть, – сказал чернявый тягуче, беря Сметиного коня за узду. – Здесь князь, на стану.
Что-то мешало Смете поверить. Какое-то неясное предчувствие. И не только предчувствие…
От движения воя завязки кольчуги на его груди разошлись, ворот раскрылся, открывая глазам Сметы оберег – солнечный крест, Бегущее Солнце.
Такое же, как и у него самого. Только вот креста рядом с Бегущим Солнцем – не было.
Язычник!
Полочанин!
