Вестоноша вздрогнул, словно от удара, и, больше не раздумывая, вытянул коня плетью. Верный друг обиженно всхрапнул, встал на дыбы с пронзительным ржанием и рванулся по дороге. Вои отлетели в стороны, как чурки при ударе топором. Дробно затопотали копыта по лесной дороге, засвистели за спиной стрелы.
Выноси, родимый!
Теперь никаких сомнений не было – полочане, кто же ещё. От опушки слышались крики – наперехват Смете неслись трое верховых, один на скаку разматывал аркан.
Змеино свистнуло над головой ременное ужище. Смета припал к конской гриве, аркан хлестнул по спине, соскользнул по стегачу. Над самым плечом, больно рванув ухо и вспоров нащёчник шелома, взвизгнула стрела, но Бурый уже нырнул под ветви, сворачивая с поляны, и ударил вскачь намётом, подгоняемый лихим посвистом Сметы. Крики полочан слышались за спиной всё тише.
Оторвался.
Несколько вёрст Смета ещё мчался, сломя голову, потом, видя, что конь уже храпит и роняет с удил клочья пены, сбавил ход. А после и совсем остановился. Спешился, поводил Бурого в поводу туда-сюда, чтоб не запалить. Конь обиженно косил налитым кровью глазом – помнил обиду.
– Прости, Бурушка, – Смета прижался лбом к потной горячей шее коня. – Спаси тебя бог, друже верный.
Вытащил из зепи кусок хлеба, щедро посыпал дорогой солью – крупной, сероватой. Бурый покосился, недовольно фыркнул, подумал и всё же таки мягко взял угощенье, щекотнув ладонь тёплым дыханием.
Простил.
Но ждать долго было нельзя.
Смета ещё несколько времени вываживал коня, наконец, снова вскочил в седло.
До Новгорода оставалось ещё вёрст сто.
Несмеян поднялся с земли, отряхивая пыль. Глянул на Витко и не смог удержаться от смеха – друга проволочило за конём по земле сажени три, не меньше.
– Чего ты ржёшь? – завопил Витко, подымаясь на четвереньки. – Ловить надо!
– А, – Несмеян махнул рукой. – Эвон… ловят… только что толку-то…
Вои и впрямь ещё скакали за гонцом, стреляли, кричали что-то, но и Несмеяну, и Витко было ясно – всё всуе. Ушёл гонец.
– Н-да, – протянул Витко, шмыгнул носом, поправил густые усы. – А чего делать-то будем?
– Чего-чего, – передразнил Несмеян. – Виниться! Воеводе докладывать!
Витко передёрнул плечами. У воеводы Бреня на походе всякая вина была виновата, и снисхождения ждать не приходилось, тем паче и собственному сыну. Несмеян только усмехнулся – старшим был он, и главная вина – на нём. Но смолчал – знал, что друг возражать начнёт.
Вои возвращались – разгорячённые погоней, пыльные, потные и злые.
Гонец ушёл.
Воевода Брень дослушал, вытянув губы трубочкой, задумчиво покивал.
– Молодец! – бросил он гневно.
Несмеян невольно потупился.
Не в бровь, а в глаз.
– И этого воя князь в умных числит! – раздражённо сказал воевода. – В догонялки-пряталки ему поиграть захотелось!
Несмеян молчал. А и чего возразишь – дело, порученное князем воеводе и княжичу, провалено. И провалено им, Несмеяном.
Рать княжича Рогволода Всеславича и воеводы Бреня на деле была отряжена не столько как заслон от возможной новогородской помощи Плескову, сколько для того, чтобы исключить саму эту помощь. Частым неводом рассыпались полоцкие вои по Шелонской пятине, стерегут малыми ватажками гонцов на лесных тропах. И теперь этот хитро измышленный Бренем невод прорван – и гонец ушёл в Новгород.
– Ну, чего молчишь, Несмеяне?! – всё ещё гневно спросил Брень, раздувая ноздри.
– А чего говорить? – Несмеян пожал плечами, покосился на княжича (Рогволод сидел тут же, в шатре, подобрав ноги в походном кресле, и смотрел на воя понимающе, но без улыбки – мотал на ус, честно сказать, жидковатый). – Виноват.
– Виноват он, – проворчал Брень, всё ещё пыхая нерастраченным гневом. – Что, мнишь, что тоже Велесом мечен, раз с князем в один день родился? И всё можно тебе, и управы на тебя никоторой нет?
Последнего говорить не стоило – при княжиче-то. Но сказанного не воротишь. Рогволод Всеславич насупился, но всё равно слушал внимательно.
– Понимаешь ты, дурило, что они теперь из Новгорода ратью на Плесков повалят?!
– Осилим, – бросил вой, презрительно улыбаясь. – Мы же – кривичи!
– Там тоже могут быть кривичи, – холодно напомнил Брень, сузив глаза. – В новогородской земле кривичей много. Весь Людин конец в Новгороде – кривичи. И в Плескове сегодня – тоже кривичи засели.
Несмеян сник.
– Кривич он, глянь-ка, – буркнул недовольно воевода. – Ладно, ступай. Пойдёшь со своими дружками в самый передовой дозор, к самой Шелони, внял?! И пока вину кровью не альбо делом не выкупишь, на глаза мне не кажись!
Вой вышел из шатра с опущенной головой, а воевода хмуро задумался.
– Ну?! – жадно спросил Витко – друг сидел тут же, у самого княжьего шатра. Ждал.
– Чего – ну?! – Несмеян махнул рукой. – Получил ижицу… зови остальных.
– Куда?
– Закудыкал, – Несмеян злился на себя и грубо говорил с другом. – В передовой дозор идём к самой Шелони. Новогородскую рать сожидать.
Смета спешил обратно.
В Плесков.
Теперь надо было донести до плесковичей и воеводы Буяна волю князя Мстислава – князь обещался быть под Плесковом с ратью не позднее чем через седмицу.
