Сороки орали над самой головой, но вой готов был поклясться – орут они не оттого, что его боятся. Точнее – не только оттого.
А вот и опушка.
Несмеян осторожно, стараясь не шелохнуть ни единого листка, отвёл от глаз ветки. И замер на месте.
Всего в четверти перестрела от опушки вдоль леса шла рать. Неведомо и чья. А только не своя – ясно. Неоткуда тут было взяться рати, своей для полоцких кривичей.
Бегая взглядом вдоль строя и неслышно шевеля губами, Несмеян считал воев. Всего насчиталось сотен пять с лишком. И того немало, притом, что с полсотни конных.
Несмеян чуть прикусил губу, вглядываясь. И пешие оружны и снаряжены хорошо, а про конных и речи нет – блестели брони, ломалось солнце на литых бронзовых верхушках шеломов. Ножны мечей из зелёного и красного сафьяна, длинные плащи и зубчатые шпоры. Боярская дружина, никак иначе.
В самой середине конной рати выделялся всадник в богатом плаще и золочёном шеломе. А вот и боярин. Кто же таковы-то? Несмеян задумчиво почесал переносье и тут же стукнул себя согнутым пальцем по лбу. Лешак бестолковый! Вон же знамено, на щитах! Новогородцы!
Несмеян перекусил зубами сочную травинку и зажмурился от восторга – вина его была выкуплена. Он проводил взглядом новогородскую рать и бесшумно скользнул обратно за куст.
Вои послушно ждали. При виде бегущего старшого, схватились было за мечи, но Несмеян только махнул на них рукой и вскочил в седло.
Лесную тишину прорезал пронзительный свист, и деревья повалились внезапно, с оглушительным треском. Загодя подрубили вои Бреня четыре огромных сосны, так, чтоб упали поперёк дороги – приём старый, всем известный. Но всегда проходит успешно – если неожиданно.
Змеями засвистели стрелы, пронзая густую летнюю листву – острые железные жала рвались к горячей добыче – отворить жилу непроворому, вдосыть напиться парной крови! Заметалась новогородская рать, растянутая по дороге, стиснутая с обеих сторон лесистыми пригорками – железные гадюки нашли обильную поживу!
Боярич, заслышав свист и треск, едва поспел заслониться щитом – не умом поспел, тело само подсказало. В щит тут же грянуло дважды, а то и трижды, сильно грянуло, дёрнуло руку влево, щит качнулся. Боярин невольно подивился – обычно в воевод да князей не бьют, такого ворога больше чести в прямом бою побить, а то и в полон забрать. Видно, кто-нибудь из полочан не опознал в нём воеводу. А и то сказать – немала честь и стрелой вражьего вождя повалить и враз всю рать обезглавить.
Полоцкие вои с рёвом ринулись впереймы с обеих сторон.
Схлестнулись, пронзая железными клиньями растянутую змеёй рать Мстиславичей, разорвали на куски.
Конных в войске Бреня было мало – десятка три. И всех их пестун князя Всеслава бросил прямо на верхушку новогородской рати – боярина Лютогостя и его дружину, хоть тех и было в полтора раза больше.
Конница встречает нападение только нападением. Но для нападения нужно время. Времени у Лютогостя не было.
Врезались – в лязг железа, в конский храп, в задавленный мат и визг стрел. Нагие клинки кромсали воздух, рассекали железные пластины доспехов, словно топоры, раскалывали щиты. На Лютогостя вынесло высокого полоцкого воя, из-под шелома которого вился рыжий чупрун.
Лютогостя прикрыли сразу двое воев из его дружины, но полочанин не остановился даже на миг. Первый новгородец повалился под копыта, оглушённый голоменем меча по шелому, второму лезвие меча врезалось прямо в лицо. Боярин, бледнея, направил коня навстречь.
С лязгом столкнулось железо, высекая искры.
Со звоном улетел куда-то посторонь боярский меч, полочанин кинул в ножны оба клинка, подал коня вперёд, перехватывая боярина за правую пясть. На Лютогостя навалились другие вои.
Рогволожа и Бренева дружины врубились в свалку, окончательно довершая разгром Лютогощей рати.
Повалилось новогородское знамя, схваченное за древко чьей-то дерзкой рукой.
Утро вставало туманное и хмурое – почти осеннее, хотя до настоящей осени было ещё долго – почти целый месяц. Под стать утру был и душевный настрой. Погано было на душе. Хмуро.
Всеслав раздражённо теребил ус, разглядывая несокрушимую кладку стен и веж плесковской твердыни.
Князя грызло разочарование. Разочарование от первой большой неудачи.
Окрест города стояли дымы – распущенные в зажитье летучие загоны Всеслава зорили вотчины городских бояр. Но воям настрого было запрещено разорять огнища и веси. Только боярские вотчины. И то только те, где церковь сыщется. Князь мстил за поддержку наместника, мстил плесковским боярам за свою неопытность мальчишескую.
Непрост плесковский наместник.
И храбр к тому же до ума потери Буян Ядрейкович.
