Вверх по Мутной шли на лодьях, коней гнали берегом, потом по Мойскому озеру до Шимско[1]. Там, в Шимско и Коростыни уже больше века сидели древлянские насельники, которые когда-то бежали в эти края от мести княгини Ольги – надеялись наивные души, что там, в далёких полуночных землях, их не достанут долгие и цепкие руки киевской владычицы. Обманулись – прошло едва двадцать лет, как киевские полки разорили Смоленск и оказались в Оковском лесу, а вскоре после того новогородцы поклонились Киеву и попросили у него себе князя. По счастью, княгини Ольги, которую древлянские насельники поминали не иначе как Кровавой, в то время в живых уже не было, а Святославу Игоревичу было не до беглецов, когда-то проливших кровь его отца – его занимали дела козарские, болгарские и греческие. Так и оставили древлян в покое, а после, во время войны Святославичей, во времена Владимира про древлян и вовсе забыли, тем паче, что и мать Владимира Святославича, по слухам, была древлянкой.
После короткой днёвки в землях приозёрных древлян войско Мстислава выступило вверх по Шелони, а от её истоков – к Плескову. Иной дороги к Полоцку от Новгорода не было – напрямик и в одиночку-то не вдруг проедешь, а уж с войском – и тем более. Полистовский лес меж Полистью и Ловатью не пропустит никого – непроходная густая дебрь, буреломы и топи – любое войско ноги переломает и коням и себе.
И уже только от Плескова, опять же после днёвки, поворотили на полдень, к Полоцку, вверх по Великой. Надо было спешить.
Шли той же дорогой, что и Лютогость Басюрич в прошлом году, вот только он не продвинулся дальше истоков Шелони – его перехватила рать Рогволода Всеславича и воеводы Бреня. Сейчас по слухам, Брень ушёл на полдень вместе с Всеславом Брячиславичем, особых помех быть не должно – и Мстислав верил в то, что ему удастся-таки выбить из-под оборотнева зада полоцкий престол.
При воспоминании о Лютогосте Мстислав Изяславич поморщился – глупо вышло с этим бояричем. Тренята перестарался, сделал то, что ему вовсе было не приказано.
Сзади послышался топот копыт – князя нагоняли. Мстиславу даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто это – Тренята, вестимо.
Гридень настиг князя, задержал коня и поехал рядом, чуть отставая – на конскую голову. Блюдёт княжью честь, – усмехнулся про себя Мстислав Изяславич.
Гридень словно угадал, о чём думает господин, смущённо покосился назад, туда, где год назад войско Лютогостя и Чудина угодило в засаду Всеславичей. Непритворно поёжился, хотя ему самому смущаться с этого было вовсе ни к чему – не припоздай он тогда, так и вовсе вся рать погибла бы тогда в той засаде.
Оказалось, вспомнил он вовсе не разгром на Шелони, а именно Лютогостя.
Мстислав только повёл бровью.
– Кто ж знал, что так обернётся дело, – вздохнул сокрушённо Тренята. – Ну не хотели мы его убивать, княже, он сам за меч схватился, а там уж… сам знаешь, небось, как бывает, Мстиславе Изяславич.
Знал Мстислав Изяславич, знал.
Как бы там ни было, ничего теперь уже не воротишь, дело сделано. Но приходится теперь и по Новгороду своему ходить с оглядкой – в Людином конце на каждом углу шепотки и неприязненные взгляды, а отец Лютогостя, кривский боярин Басюра, бывший тысяцкий, и вовсе волком глядит.
Над головой весело зачирикал дрозд. Явор, почти не шевелясь, покосился вверх – птицу было не видно в густых рябиновых ветках. Ладно, пой, птица, не до тебя сейчас, – подумалось мальчишке. Мальчишка снова перевёл взгляд на дорогу и замер.
Из-за кустов доносились голоса людей и ржание коней. Явор молился Велесу только об одном – только бы у них не было с собой псов! Ветер дует от Явора на них, только бы не было пса, и тогда его никто не почует.
Чужую рать он зачуял сразу и затаился, враз забыв про то, что вообще-то пошёл поохотиться на уток на ближнее болото. Не до уток тут было, вовсе не до уток. Какие там утки – на меже жить сторожко надо, любое конское ржание будоражит.
Дрозд вспорхнул и улетел, вспугнутый многоголосием.
Появились всадники. Блестели кольчуги и шеломы, в глазах рябило от алых, синих и зелёных плащей, сияло начищенное соколиное знамено на алых щитах, переливались блёстками на солнце меха на шапках и воротах. Храпели и ржали кони, звенело оружие, топотали копыта.
Новогородцы. Мстиславичи.
Явор лежал, не шевелясь, и только губы беззвучно двигались, считая воев. Отсчитав сотню, движением пальца он откладывал в сторону засохшую сосновую шишку, и снова считал. По лбу тёк пот (в кустах было жарко), над головой густо вились комары, муравьи (дёрнула нелёгкая устроиться поблизости от муравейника) кусали за оголившиеся щиколотки.
Явор терпел. Досчитав, наконец, до восьмого десятка, он перевёл дыхание, подождал ещё несколько мгновений, но из-за куста больше никто не появлялся. Мальчишка поглядел на отодвинутые им шишки.
Шесть.
Шесть сотен и восемь десятков.
Шестьсот восемьдесят три человека вместе с князем, гриднями и боярами.
Неслабая рать против Полоцка, который ныне остался без защиты.
