Собрала посуду, отнесла её в кухню, загрузила в мойку. Встроенное заклинание закружилось весёлой змейкой, оставив после себя безупречно чистые тарелки, вилки и ножи. Вот бы нам в храме такое… А если Негар и впрямь завоюет мир, и я никогда не вернусь в храм в Рагаре? Что делать тогда, чем заниматься, и главное – каким я вижу своё будущее?
Будущее… Последний раз я задумывалась о нём, будучи великолепной Карен Грэнш. Тогда пылкое воображение рисовало мне картины блестящих военных побед, славы и высокого положения, а где-то на горизонте маячила туманная перспектива замужества. При этом я не сомневалась, что замуж выйду по взаимной любви, а моим избранником окажется как минимум приближенный императора. Какую часть этих мыслей внушил мне отец, и какую – мои собственные желания?
После выгорания я забыла такое слово, как «будущее». Семь лет я жила нуждами храма, размеренная, монотонная, полная забот жизнь помогала мне ни о чём не думать. Наверно, я просуществовала бы так долгие годы, возможно – до самого своего ухода к Предвечной. Теперь я словно опять оказалась подростком, только рядом не было отца с его честолюбивыми мечтами, магия не выделяла меня из прочих, и храм больше не являлся моей бронёй и защитой. Карен Грэнш сожгла себя, жрицу Карен казнили в тюрьме Ангры. Осталась та Карен, что снова училась жить, незнакомка с чужой внешностью. И эта Карен терялась в вопросах – чего она хочет? К чему стремится? Устраивает ли её место помощницы целителя в Иркене, или это лишь временное убежище?
Предвечная, да я даже не знаю своих предпочтений в еде или одежде, что уж говорить о более важных вещах! В детстве я одевалась, желая угодить отцу, военная форма одинакова для всех, вкусы Вэшира определялись пышностью и стоимостью нарядов, в храме мне было безразлично, что надевать. То же самое и с едой – утолила голод, и ладно. Из меня с шести лет растили солдата империи, не оставляя времени на вкусы, привычки, склонности. Тренировки вместо театров, полигоны взамен музеев и библиотек. Зачем боевому магу живопись или книжки? Тем паче стишки. Меня научили создавать пульсар тридцатью различными способами, в зависимости от ситуации, но о том, чем хотела бы заниматься помимо магии, я не имела ни малейшего представления.
Я задрала рукав и посмотрела на белую звезду.
Предвечная не указывала своим служительницам, как жить. Не накладывала обетов безбрачия, не ограничивала в быту. В отличие от армии, в храмах не придерживались строгого распорядка, не носили форменной одежды. Единственным заветом Праматери была клятва, приносимая жрицей, – длинная цепь обещаний. Бескорыстно служить, идти туда, куда позовут, облегчать страдания, не поощрять конфликты, всегда говорить правду… Наверно, изначально жрицы жили среди людей. Храмы построили для удобства, для придания величественности обрядам. Сейчас…
Додумать я не успела. В кухню ворвался взволнованный Мэлан.
– Карен, ты мне нужна!
Вопреки предупреждению, сделанному в первый день, Мэлан крайне редко звал меня на помощь, когда принимал посетителей. Целитель прекрасно справлялся самостоятельно, но, видимо, произошло нечто исключительное.
– Пойдём со мной. Ты когда-нибудь присутствовала при родах?
– Нет, но я изучала данную тему.
Надеюсь, он не спросит, почему.
– Очень сложный случай, тройня. Схватки у матери вторые сутки, а недотёпа муженёк додумался прийти только сейчас. Боюсь, время безвозвратно упущено… Ты ведь жрица, Карен. Вдруг твоё присутствие смягчит Предвечную… – Мэлан смутился и занялся порталом.
Едва увидев ауру роженицы, я подумала, что Мэлан прав: та находилась на полпути к Небесам. Причину, по которой так долго тянули, объяснил перепуганный муж – у семьи не было денег. Я впервые услышала, как умеет ругаться невозмутимый и добродушный целитель – от всей души, не жалея эпитетов. Будущему папаше повезло, что Мэлан быстро выставил его из комнаты и занялся матерью. Пара тёток, то ли подруг, то ли родственниц, замерли у изголовья кровати.
Я обошла кровать и взяла умирающую за руку. Глаза с лопнувшими от натуги кровеносными сосудами умоляюще уставились на меня, пальцы впились в мою ладонь. Первый раз в жизни я пожалела, что не умею утешать. Что-то успокаивающее бормотал Мэлан, периодически роженица истошно орала, вредя себе ещё больше.
– Держи! – Мэлан сунул мне в руки маленькое безжизненное тельце. – Эта мёртвая. Положи куда-нибудь. Две ещё живы.
Игла в сердце взорвалась болью. Мёртвая. Девочка. Дочь. Ано́ра…
Белый свет благословения вспыхнул, повинуясь всепоглощающему желанию. Предвечная, эту душу я не отдам! Ты забрала моего ребёнка, верни этого – и мы в расчёте! В вихре белоснежной метели я слышала свист урагана, громовые раскаты, шум ливня и звон далёкого колокола.
А затем раздалось недовольное вяканье.