Я отложила письмо и подумала о Вороне, том стражнике, который спрятал улику на месте смерти Хёкчжина. Похоже, он скрывал много секретов. Возможно, один из них мог однажды стать ключом к этому делу. Но пока…
Я взглянула на сестру, снова убеждаясь в том, что она в самом деле мне не снится, и моё сердце сковал холод. Она уже не дремала, а смотрела в пустоту перед собой. По бледной щеке стекала одинокая слеза.
– Суён, – прошептала я. – Тебе надо отдохнуть…
– Я помогла принять роды у другой наложницы, – произнесла Суён монотонным голосом. – Мы с ней были подругами. Она уже носила ребёнка своего мужа, когда её похитили. А потом…
Суён моргнула, глядя в пустоту.
– Ван убил и её, и ребёнка.
Я в ужасе стиснула письмо.
– Завтра я уеду, – продолжила Суён всё тем же жутким голосом. – Завтра ван отправится в Кэсон. Его должны сопровождать все женщины, и я тоже. Если того события, о котором ты говоришь, не произойдёт, не знаю, что я с собой сделаю, Исыль.
На глаза у меня накатили слёзы. Я прикусила язык, сдерживая вертящиеся на нём слова: «Как ты можешь думать о смерти? О том, чтобы покинуть меня после всего, что я сделала ради нашего воссоединения?»
Я не смела осуждать Суён. Нет, как я могла? Не мне довелось пережить и увидеть выпавшие на её долю кошмары. Не я провела долгие недели среди пленённых, измученных женщин, вырванных из лона их семей. Не передо мной развернулась страшная сцена убийства матери и младенца. Я не имела права указывать ей, что она должна чувствовать.
Я могла лишь взять сестру за руку и горячо пообещать:
– Оно произойдёт, Суён.
Ветер и мрак бушевали за стенами Дома Ярких Цветов, и в нём сгущалась тревога.
– До переворота всего сутки, а Чхве Икчжун мёртв, – сказал Опарыш, с прищуром глядя на Тэхёна.
Тот посмотрел ему прямо в глаза. Исыль очень удачно подобрала прозвище для чиновника Ву Саёна, алчного и мягкотелого червя, пирующего на останках. И всё же сейчас ненависть юноши была направлена на гуляющего на свободе убийцу, что мутил воды восстания. Тэхён пробовал расспрашивать о сыне Вонсика, по просьбе Исыль, но выяснил всего две вещи: во-первых, тот исчез, а во-вторых, до этого он искал «девушку по имени Исыль».
Может, это и к лучшему, что сейчас она надёжно скрыта в монастыре Вонгакса…
– Нам известно лишь то, что чиновника нашли на дороге в паланкине, повёрнутом в сторону дворца Кёнбоккун, – продолжал Опарыш мерзким голосом, который действовал Тэхёну на нервы.
– Безымянный Цветок оставил кровавое послание? – спросил чиновник Сон.
– Этого никто не знает. Следователи быстро скрыли все улики, ничего не оставив на месте преступления, и ван приказал не раскрывать деталей. Он даже мне, высокопоставленному чиновнику, ничего не сказал. Но… – Взгляд Опарыша скользнул по длинному столу, за которым сидели лидеры восстания, и остановился на Тэхёне.
– Возможно, вам что-то известно, ваше высочество? Паланкин предназначался для его племянницы, Исыль. Как он сам в нём оказался?
– Полагаю, Чхве обращался к вам за советом, – резко парировал Тэхён. – Вероятно, вы ему предложили похитить…
– Господа, – вмешался заместитель командира Пак, опираясь ладонями о столешницу и внимательно разглядывая карту, – с этим вопросом мы разберёмся после переворота.
– Меня беспокоит, что любой из нас может стать жертвой, – настаивал Опарыш.
Остальные шестеро чиновников нервно переглянулись.
– У нас есть личная стража, не так ли? – напомнил Пак, заглушая их страхи. – Держите её при себе, постоянно. У нас меньше суток, и мы должны отложить все посторонние мысли и волнения, чтобы сосредоточиться на Великом Событии.
Опарыш потёр редкую бородку, и та отдалась слабым шорохом.
– Разумеется. Вы правы, заместитель командира.
– Так. – Пак постучал костяшками по карте. – Военный чиновник Пак Ёнмун поведёт войска от Сувона и достигнет реки Ханган до первой смены караула. Скорее всего, он уже тронулся с места. После того как Ёнмун пересечёт реку, – тут его кулак скользнул по бумаге, – мы с ним встретимся на военном тренировочном поле. Также туда прибудут солдаты из столичной конюшни и недавно завербованные генералы со своими воинами из Управления охотой. Оттуда обещали до пяти тысяч солдат.
