– А зря. Помогает жить.
– Это ещё почему?
– Ну… в этой жизни чего-то не удалось, значит, удастся в следующей. А может быть, уже получилось в одной из прошлых. Вот и она… Что в ней такого? Чем она лучше других? Почему она? А вот зацепило что-то…
– И сильно?
– Не знаю… А вот представь, может быть, мы с ней когда-то уже встречались, может быть, во времена Атлантиды… а теперь – эта тяга к ней – как смутное воспоминание того, что когда-то было. А может быть, кроме нас с ней на Земле больше никого нет. Может быть, вот даже ты мне сейчас только кажешься. Я раньше, в детстве, думал – есть только я. А теперь – я и ещё она. И этот мир – задача, которую нам с ней предстоит решить. Преодолеть все препятствия, которых, в общем, и нет – воображаемые препятствия. Проявить стойкость – и вот: когда мы будем вдвоём, мир станет совершенен, два его элемента, из которых он состоит, наконец соединились.
– Ну хорошо, если, по-твоему, есть только она и ты, как же я?
– Иллюзия.
– Но я же говорю с тобой. И не исчезну, если ты закроешь глаза.
– Лучше бы исчез, – хмыкнул Слава. – Давай так… я закрою глаза, а ты встанешь и исчезнешь через дверь. Только вторую тоже закрой.
– Зачем? Это же иллюзия?
– В общем-то, ты прав. А я вот стих о ней написал. Пока идёшь до двери, послушай. Запомнишь – почитай ей:
В подъезде, пробитые солнечным лучом, плавали волокна голубоватого дыма. Кто-то, кто выпустил их, только что закрыл дверь квартиры – кажется, я даже слышал, как она хлопнула где-то вверху, над моей головой. Ржавые челюсти почтовых ящиков, окно над лестничной площадкой непрозрачное и красное от заката, едва просвечивают сквозь пыль фитили догорающих тополей – что-то подсказывало мне, что всё это зачем-то нужно запомнить.
Почему именно весной мы испытываем такую сильную, пьянящую тягу к далям, почему горизонты так влекут именно весной, хотя открываются они осенью?
Парк – одно из немногих мест в городе, из которых хорошо виден горизонт. Особенно чёток он со ступеней лестницы, спускающейся на главную аллею парка с главной улицы Ленина.
При входе вас встречает вылинявший до серости плоский Микки-Маус, а за его спиной – заросший травой и мелкими деревцами котлован бывшего стадиона. Асфальт весь в трещинах, в них дрожат сухие, ломкие травы. Когда вы оказались здесь в первый раз, всё было так же, разве что эти травы были вам по колено, а теперь, не замечая их, вы с какой-то нежностью к ушедшему детству смотрите на колесо обозрения, неподвижно высящееся над вершинами голубых и зелёных елей, незаметно для себя улыбаетесь, вспоминая о том, как когда-то считали дни, оставшиеся до открытия парка первого мая, чтобы покататься на этом вот колесе, потом узнаёте из-за деревьев очертания «Орбиты» – тоже вашего любимого в детстве аттракциона, и с каким-то тёплым, приятным удивлением замечаете их движение, а потом слышите визги катающихся, и думаете о том, что сами катались молча, с нарочитым спокойствием, хоть и потели ладони, когда земля вырывалась из-под сидения и неслась по кругу, уже далеко под вами, размываясь в своём ускоряющемся движении…
Вы идёте к «Орбите», но, нырнув в проём между ветвями огромных елей, оказываетесь почему-то у автодрома. Маленькие, игрушечные машинки бегают по квадратам отполированного металла, подскакивая на стыках, и среди прочих, ловко лавируя между стоящими как попало автомобильчиками, едет один-единственный взрослый – работник аттракциона. Ему явно неудобно, колени его торчат высоко над рулём и плотно упираются в металл. Ваши не упирались.
От соприкосновения токоприёмника – косы за спиной водителя – и железной сетки вверху, подающей ток, на поворотах сыплются искры, которых вы в бытность свою ребёнком почему-то очень боялись.
Вы и сейчас совсем не прочь прокатиться, тем более что искры, которые могут упасть за шиворот, больше вас не пугают, но вам почему-то стыдно и вы боитесь, что не поместитесь…