– Чьи это вещи? Вы это хотели спросить?
– Да…
– Какой скучный вопрос.
Ещё полчаса назад я бежал под ливнем, держа над головой разбухший портфель, и вот – я в чужой, незнакомой квартире, с чужими вещами в руках, один в пустой, тёмной от грозы комнате.
Пыльный, тронутый молью ковёр на стене. Самовар на книжном шкафу. Проигрыватель и гора пластинок на тумбочке. Зеркало в тяжёлой узорчатой раме.
– Вам здесь нравится? – спросила из-за двери.
– В общем, да… – пробормотал я, сквозь пыль зеркала разглядывая своё новое облачение.
– «В общем» не может нравиться.
Впорхнула в комнату, сняла мутный колпак с проигрывателя, и мимолётным движением ладони смахнула пыль со вставленной пластинки.
– Cтанцуем вальс? – заглянула мне в глаза.
– Я не умею…
– Ничего страшного. Я вас сейчас научу…
Я увязал в пушистом, мягком ковре, наступал на её ногу, и от этого меня почему-то бросало в дрожь. Кружилась голова от вальса и от нереальности всего этого.
От одного края окна к другому плыло белое небо, расчерченное ветвями, тёмно-жёлтым шаром света раскачивался фонарь среди дождя, в окнах дома напротив тоже маячил свет, расплывчатый и нечёткий – потоки воды бежали по стеклу, размывая улицу.
И это был никакой не дождь, это водопад – а мы в сумраке волшебного грота.
Я думал о её ладони в своей, и о её ладони на своём плече.
Фикус, чёрный на фоне окна, скорчился, как гном с огромными, торчащими в стороны, ушами. Часы, зажатые в штурвале, чётко держали курс. Как существо из другого мира, протянулась по двору машина с включенными фарами, и двойная тень фикуса, многократно увеличенная, поползла по стене – и это был странный лес, и мы куда-то неслись сквозь него, а капли на стекле, вдруг проявившиеся и на невнятных цветках обоев – были звёздами, которые показались, потому что лес уже кончился.
Стоя у окна, мы слушали наше участившееся дыхание, дышали на стекло и на плакучую иву с ветвями, тянущимися за ветром, на качели с блестящим от воды сидением и карусель с забытым кем-то жёлтым ведёрком. Невидимые под зонтами люди шли по бордюрам, балансируя одной рукой, выставленной под дождь. Дом уходил в глубину коричневой лужи, занявшей тротуар.
– Загадайте каплю, – сказала вдруг.
Я наугад ткнул пальцем в стекло.
– А моя вот эта, – обвела в кружок каплю с другой стороны стекла.
– Теперь мы будем следить, чья быстрее спустится к раме.
Она загадочно улыбнулась.
Я предупредил:
– Если моя, то вы скажете мне имя…
Капли, то надолго застывая, то вновь начиная своё угловатое, подчиняющееся каким-то своим, неведомым законам движение, короткими перебежками скользили вниз – через небо над крышей дома напротив, по жёлтым окнам, по щупальцам ивовых ветвей, а на детской площадке сблизились, задрожали от притяжения, и мгновенным рывком слились в один поток.
– Ничья, – заключил я.
– Чай?
Мы стояли на балконе и ловили в ладони дождь. Вода удесятеряла чёткость линий её и моих ладоней, ладони соприкасались над чайником и волны дрожи пробегали по рукам от свежести за окном и от этих прикосновений.
Уехать с ней! На отслужившем уже полвека автомобиле – вроде той «Волги», что стоит сейчас под окном – с солоноватым запахом бензина в салоне, мягкими продавленными сидениями и сверкающей на солнце трещинкой на стекле. Ехать день и ночь, садиться за руль по очереди, спать на заднем сидении, завернувшись в холодное поначалу стёганое одеяло. В зеркале над лобовым стеклом будут плыть и сжиматься улицы, будут фонари и жёлто просвеченные ими последние листья клёнов, мы будем пить горячий, с облаком пара чай в придорожных забегаловках, в осеннем холоде Вселенной, под фонарями, под переплетениями ветвей, под неизвестными мне созвездиями, и пар от чая и от наших дыханий растворится в мире, как чья-то жизнь, и защемит грусть от прощания с кем-то, с чем-то – главное, не думать, с кем, с чем – тогда это чувство останется со мной на весь вечер – живым и невредимым, как непойманная бабочка. А потом оно улетит к кому-то другому.
Мы приедем в какой-нибудь забытый маленький городок, жёлтый бульвар будет приветствовать нас каждый день рукопожатиями летящих по ветру листьев, пока листья не кончатся; мы будем ютиться в тесной квартире на верхнем этаже, а ночами стоять на балконе и сквозь пар от нашего дыхания смотреть на дрожащие россыпи огней.
Вечерами я буду идти куда-то, чтобы затеряться в одинаковых дворах, буду бродить по квадратам окон и садиться на блестящие, мокрые скамейки под ветвями деревьев, бросающими капли прошедшего дождя.
Какие уютные эти обрывки чужих жизней, увиденные сквозь окна! Какое тепло во всём: какая-то кухонная утварь висит под окошком в ванную, герань на подоконнике, запахи готовящегося ужина и силуэты, которые сейчас мирно сядут за стол…
Одно это пульсирующее отражение фонаря в лужице под водосточной трубой стоит нескольких лет жизни, которую я сейчас веду.
И будет запах дождя, опьяняющий на долгие годы. И обрывки объявлений под фонарём, у незнакомого подъезда, в жёлтый, мутный полумрак которого почему-то всегда так тянет войти.