А ещё отключат свет. И всё станет, как в детстве: керосинка, скачущие по потолку тени, гипнотическое дрожание лепестка пламени. Боясь нарушить тишину, мы будем говорить шёпотом. А потом всю ночь гулять под звёздами, под дождём, под облетающими листьями, под гаснущими и снова зажигающимися окнами.
…На кухне тонко засвистел чайник.
– Ну, вот и чай.
Она грела ладони о чашку, и я всё пытался взять её руку в свою, и она, смеясь, отстраняла.
Она молчала, и я, зачарованный, не смел ничего сказать.
Она заглядывала мне в глаза, и мне казалось, что она в силах прочитать всё, всё, что в них отражалось, и я смотрел не на неё, а в окно, где на плоской крыше напротив тёмные, чёрные на фоне ослепительного неба, стояли дети, горели бисеринки капель на ветке, стучащейся в стекло, и паутинка на раме тоже искрилась пойманными каплями.
Видимой границей меридиана через всё небо проявлялась, уходя в гряду кипящих белых облаков, радуга.
Улыбнулась:
– Вот и кончился дождь. Как жаль…
Во дворе серые вороны с чёрными крыльями бросали с высоты на асфальт орехи, и орехи звонко прыгали по двору. Расколов, затаскивали их в лужу и, наступив на край скорлупы, клювом выковыривали сердцевину.
Дом, удвоив этажи, уходил в асфальт, который вдруг потерял свою непрозрачность. По крыше, покачиваясь, плыл заполненный водой сморщенный листок.
Трепетали, теряя листья, кроны тополей, уже обожжённые сентябрьской желтизной.
Она, ставшая совсем чужой и взрослой – удлиннившиеся от туши ресницы, блестящие помадой губы, волосы, уже не размётанные по плечам, а деловито собранные на затылке – упрямо держалась от меня в нескольких шагах, и только раз почти прижалась ко мне, когда мимо нас на сверкающих крыльях пронёсся через огромную лужу посреди двора одинокий велосипедист.
– В какую вам сторону? – спросила она, и чёрные лучики ресниц вопросительно выгнулись вокруг глаз.
– Мне теперь уже всё равно…
По бордюру друг за другом пройдя через двор, мы остановились у играющего на солнце ручья, перегораживающего дорогу.
– Я перенесу…
– Даже не думайте…
Она сняла сандалии и, держа юбку у колен, шагнула в ручей. Вода искрилась, слепила глаза и бурлила, вилась вокруг её ног.
Почему мне так запомнилось это тёплое, прекрасное утро – с первой желтизной клёнов, насквозь пробитых солнцем, с летящими по ветру сверкающими нитями паутинок, с уже совсем осенним хрустом сморщенных в кулачки кленовых ладошек?
Пустой автобус грохотал, спотыкаясь на выбоинах асфальта. Солнце высвечивало плотную пыль на стёклах, делая их почти непрозрачными. Я прогуливал первый курс института, Слава прогуливал последний курс ПТУ, мы ехали к ней, в детскую больницу на краю города, где она лежала с ангиной.
– Только обо мне ничего ей не говори, – увещевал Слава, осторожно наливая чай из сверкающего термоса с помятым боком. Автобус тряхнуло, и содержимое алюминиевого стаканчика выплеснулось ему на грудь спортивной куртки.
– А, ну и ладно… Она же чёрная всё равно.
– Слушай, ты мне, наконец, скажешь, зачем всё это?
– Что? – удивился он.
– Ты втюрился, я бегаю с письмом, как почтальон Печкин, звоню ей, сейчас вот еду проведывать её… а ты молча сидишь и слушаешь, что я о ней рассказываю.
Переклонившись назад, он задумчиво начал привязывать занавеску к спинке сидения.
– Понимаешь, – сказал он, выдержав паузу, – мне нужно понять её, изучить.
– Изучить… – передразнил я. – Она что, явление природы, а ты профессор?
– Нет… но я не могу подойти к ней просто так… Я должен знать привычки, вкусы, характер.
– А не боишься, что я могу тоже в неё влюбиться? Или она в меня?
– Она? В тебя? Не смеши.
– А что? Можно подумать, один ты у нас Дон-Жуан.
– В общем… Ты спрашиваешь её обо мне. Она отвечает. И тогда ты уходишь в тень, и прихожу я.
– «Я спрашиваю её о тебе». Как ты вообще это представляешь? Тем более только что сам просил о тебе ей не говорить.
– На этом этапе – да… Я ещё мало о ней знаю и не готов встретиться лично. Но потом, когда я пойму, что знаю достаточно – это будет последний штрих. И можешь считать, что ты мне очень помог.
Как только приехали, Слава натянул капюшон на красное лицо.
– Чтобы она меня не заметила, – пояснил он, когда мы свернули на тесную, узкую улочку, с обеих сторон зажатую заборами, с одной – бетонным больницы, с другой – серебристыми от времени дощатыми оградами частного сектора.
Асфальт изузорен трещинами, в одной из них, у бордюра, на тонком серебристом стебельке дрожит одинокий жёлтый одуванчик, вдруг расцветший среди сентября. То, что я здесь раньше никогда не был, и то, что никто не знал, где мы – давало ощущение какой-то удивительной отделённости от мира, мы будто были в каких-то тайных, недоступных никому, кроме нас, пространствах. Это ощущение подтверждали и трещины стен, и пышный бородатый мох, и старый автобус, на котором приехали – такие ходят теперь только на окраинах.
– Ну всё, дальше иди один. Что ей говорить, знаешь.
– Вообще-то не очень.
– А ладно. Всё равно ты умнее, чем я.
– Спасибо. А ты куда?