Приведу интересную выдержку из письма одного современного писателя – Николая Смирнова. Он говорит о необходимости «спуститься в обыденную жизнь, которая становится все чудеснее и чудеснее (…). И в мелочах, и в крупных деталях. Жизнь маленьких городов (да и областных) и их обитателей вообще не отражается в газетах, в журналах. Как будто и нет России кроме Москвы. Иногда читаешь ”Литературную газету” и думаешь: за 1936 год этот номер или за 2018-й? Сплошь: Сталин, Гитлер или Троцкий, или “итоги 1945 г.”, или еще что-нибудь такое. Я, помню, читал “ЛГ” за 1936 г., в музее, но в тех номерах с той жизнью материалы были всё же связаны крепче, живее».
И ведь он прав – нам очень не хватает связи с современной жизнью в её всеохватности. Давайте же приблизимся к ней.
Литература – один из способов.
– Действительно, сегодня рамки современной литературы исследователи устанавливают по-разному: это может быть и десять, и двадцать, и пятьдесят лет… Кто-то ведёт «летоисчисление» с 80-х или 90-х годов XX века, привязывая границы периода к тем или иным историческим рубежам, кто-то предпочитает считать современной литературу нового тысячелетия.
А кто-то, говоря о «современных писателях», вообще подразумевает не художественные произведения, а беллетристику и массовые явления, руководствуясь «литературной модой». Современность – вечно молода. Но её нельзя подменять сиюминутным.
Настоящая современность – это воздух, которым мы дышим. Она не зависит от культурно-исторических или календарных событий, какими бы рубежными они ни были, не может быть втиснута в те или иные исследовательские концепции – мы продолжаем в ней находиться. Человек – живой свидетель современности – может быть единственно верным определяющим её фактором. Таким образом, современную литературу вернее всего было бы определять через её носителей. Ваша прабабушка – тоже наш современник, даже если Вы считаете её человеком другого времени.
Современность – это все живущие ныне люди. И литература, творимая этими же людьми, будет считаться современной, пока жив последний её носитель. Таким образом, я бы измеряла хронологические границы современной литературы жизнью одного поколения, самого солидного по возрасту на данный момент.
– Полагаю, ключ к ответу – в характере литературной обработки. Она может уничтожить привязку к реальности, а может, напротив, – сделать крепче эту связь, как будто «прошивая» художественную ткань отчётливым «узором», «рисунком» так, что ярче проступает «абрис исторической данности». Литературная обработка как будто скрепляет текст с действительностью в наиболее значимых точках. Такая художественная «акцентуация», безусловно, будет только способствовать исторической рефлексии, ускорять динамику продвижения мысли, проектировать аналитические переходы на новые «этажи» восприятия общей картины. Это мощный толчок для нашего постижения исторических феноменов и, пожалуй, необходимый этап.
Но давайте отметим и другую сторону, которую следует учесть: при вмешательстве в авторский оригинал (уже не говоря о его переработке) почти всегда происходит определённая схематизация, неизбежная потеря нюансов, утрата чарующей сложности в авторской картине мира, поворот к стереотипам, наращение иных смыслов. Поэтому так важно в определённых случаях обращаться именно к первоисточникам. В таких документах может быть задана спрятанная от поверхностного взора, совершенно неожиданная координата – поворотный рычаг, сдвигающий или даже переворачивающий наши привычные представления о действительности.
– Для любой художественной литературы любого времени язык – единственный инструмент передачи смысла. И если автор не владеет этим инструментом мастерски, если язык его беден, по-газетному штампован, сух и невыразителен, то как бы ни был прекрасен изначальный замысел, на выходе окажется жалкая пародия, иллюстрация авторского бессилия.