Журнал «Парус» №69, 2018 г. полностью

Приходится полностью согласиться с критиком, так как поэзия И. Жданова и в самом деле изобилует религиозными (библейскими, христианскими) понятиями, образами, мотивами, начиная с «ангела» («ангела-хранителя») или «креста» и заканчивая «Страшным судом», «адом» и «раем». Не только тематическое содержание, но уже сами названия некоторых стихотворений прямо отсылают к Евангелию: «Крещение», «Преображение», «Плач Иуды», «Оранта». Все так. Однако творчество поэта, надо признать и это, практически лишено православно-христианского духа (вспомните формулировку второй, прежде всего, идеи персонализма, а также некоторых других, c нею тесно связанных и перекликающихся). Здесь, пожалуй, не лишним будет процитировать одного провинциального журналиста, который тонко подметил, что современные поэты определенно страдают комплексом Нарцисса – «пишут только о себе»: «Сегодняшняя версия “чудного мгновенья” – “Передо мной явился я…”» [23]. «Сейчас отождествляться не с кем» [36, с. 159], – утверждает в свою очередь М. Эпштейн, не подозревая, очевидно, в какое нелепое положение он ставит весь «метареализм» ввиду всего последующего серьезного разговора об утвердительно постигаемой им («метариализмом») «подлинной Реальности» «как целом»(!), поскольку совершенно не понятно, что он подразумевает под этой «Реальностью» – нечто объективное, хотя бы в силу своей «подлинности», или субъективное, в соответствии с истинной природой самого «метареализма»?

В этом видится уже не просто проблема понимания, но скрытый драматизм поэзии самого И. Жданова, подобный драматизму какой-нибудь ереси (например, гностической, смешавшей в себе и пантеизм, и политеизм, и монотеизм, и философию Платона, и Пифагора, и Гераклита, и мистицизм, и демонологию). Ближе всего к такому «опознанию» идеи ждановского творчества, исходя из «манифестарного» высказывания поэта о герое современного произведения как вынужденном герое всех мифов, в 2003 году подошел И. Кукулин [см.: 22, с. 14–15], определив ее как «личное пересоздание культурно-мифологических кодов интерпретации мира и человека», хотя дальше этой констатации и указания на спорную, мало что объясняющую и противоречивую типологическую традицию, возводя ее к «Божественной комедии» Данте, он практически не продвинулся. Проще говоря, «вселенский персонализм» Данте и художественный персонализм И. Жданова – это все-таки далеко не одно и то же.

Выше я цитировал сделанный В. Шубинским вывод о том, что в творчестве И. Жданова Православие присутствует лишь как источник обрядности, что в нем есть лишь абстрактная «вера» и индивидуальная мифология [cр.: 22, с. 5–8, 14–16]. Однако через страницу-другую, обращаясь к стихотворению «Кости мои оживут во время пожара…», критик, как ни в чем не бывало, заговаривает о каком-то «апокалиптическом видении» и характеризует мировоззренческую составляющую этого творчества как обретшее «направленность» и «трагизм».

Даже с учетом того, что В. Шубинский в целом определяет внутреннюю позицию поэта «левого» литературного лагеря как «глубоко консервативную», в этом видится едва ли преодолимое противоречие. Но, тем не менее, никаких значимых обоснований такой резкой смене оценок в рецензии не дается.

На выручку критику приходит вдумчивый исследователь. Статья О. Н. Зайцевой, опубликованная в 2008 году в «Вестнике Иркутского государственного лингвистического университета», имеет прямо-таки завораживающее название: «Концепция божественного в творчестве Ивана Жданова» [20].