Мишка мирно похрапывал под сбившимся в кучу одеялом. Лена, словно все еще боясь чего-то, отбросила одеяло в сторону и внимательно осмотрела мужа. Мишка лежал на спине совершенно голый, а на его лице было столько покоя и почти детской умиротворенности, что Лена не выдержала и улыбнулась.
Ей захотелось притронуться к Мишке, и она провела ладошкой по его широкой груди. Время вдруг остановилось: лунный свет на лице Мишки стал теплым, а из сердца Лены исчезли остатки страха. Ночь превратилось во вселенную, а ее таинства стали близкими и почти осязаемыми. Тьма перестала быть тьмой, и Лене показалось, что она знает,
Она коснулась лба Мишки кончиком пальца.
«Прямо сотворение Адама какое-то…», – подумал Лена.
Да, она знала, что там, за темнотой, не было ничего страшного… Словно что-то огромное и грозное вдруг стало удивительно добрым, а через озаряемые молниями могучие облака вдруг пробился лучик яркого солнечного света. Времени не существовало, и несопоставимое по своей природе стало единым.
«Это, наверное, я во всем виновата», – решила Лена.
…Через год Лена родила девочку. Малышку, по настоянию Лены, почему-то назвали Наташа, хотя Лена так и не помирилась со своей двоюродной сестрой. Молодая мама, как и прежде, пишет диссертацию, растит дочку и хлопочет по хозяйству. Когда малышка капризничает, Лена вдруг забывает все ласкательные имена девочки и называет ее «Наташенька» с изрядной долей простодушного ехидства. А еще в ее глазах появляется какой-то странный, то ли горделивый, то ли сердитый, то ли… короче говоря, протестный блеск. Но потом он вдруг смягчается, приобретая торжественную и творческую ясность, и Лена может даже улыбнуться. Но в этот момент ее лучше не трогать. Она занята чем-то очень и очень важным.
Что же касается Мишки… Впрочем, муж он и есть муж. Куда он денется-то, а?..
…Помните, мы говорили с вами о «технике литературы»? Так вот, в «Сотворении Адама» Лена, «вышедшая замуж по расчету» – типичнейший «Трус», ее двоюродная (казалось бы, циничная) сестра – самый что ни на есть «Бывалый», а муж Мишка – «Балбес». И вся эта описанная в начале рассказа ситуация, когда один герой притворяется, а второй – нет, сделана по законам забавного анекдотического жанра. Но потом вдруг все ломается и автор ныряет в какую-то несусветную психологическую глубину:) Можно даже возмутиться, да зачем, мол, все это?! А ни за чем. Я люблю соединять несоединяемое, и об этом, кстати, упоминается в рассказе. И еще неизвестно, что я придумал первым – анекдотическую ситуацию или финал рассказа. И, наверное, меня все-таки больше волновал финал.
Вот есть такая простая истина: человек совсем не то, что он есть на самом деле, он то – кем хочет быть. А я вдруг захотел добавить: не только то, кем он хочет быть, а еще и то, каким его творят люди рядом с ним. Ведь описание в рассказе того, как Лена касается лба мужа, очень похоже на акт Божьего творчества. Нет, конечно же, Лена – не Бог, но если человек сотворен по образу Божьему и если вдруг останавливается время и человек начинает понимать что-то огромное и таинственное, то ему многое по плечу. Знаете, по-моему, в литературе очень мало было сказано о любви как об акте творения. Я только лишь попытался исправить эту ошибку:) Вот смотрите, казалось бы, в начале ночи Лена попросила прощения и попросила у Бога миллион не себе, а мужу. Это хорошо?.. Да, хорошо. Но тем не менее она не была прощена и ей приснился жуткий сон. Ее прощает ее собственный акт божьего творения. Она – нет, я не могу сказать, что она создает человека, но она все-таки создает… что?.. может быть, то, каким она хочет видеть Мишку? И ей, в сущности, дана Богом огромная власть. Тут мы снова возвращаемся к мысли, что человек (на мой взгляд) не только то, кем он хочет быть. Иначе он просто протрется до дырки:) А с другой стороны акт творчества немыслим без любви. Могу даже предположить (только предположить!), что Лена во время «акта творения» каким-то фантасмагорическим образом вторглась на строго запретную территорию человеческого «я» своего мужа. Снова повторюсь: но вторглась-то с любовью. Тут все переплетено, понимаете?!.:) И не рождает ли акт творчества что-то в самой Лене? Если не так, то это было бы не совсем справедливым. И Лена – меняется… Для этого и нужна была последняя главка, когда было сказано, что «в ее глазах появляется какой-то странный, то ли горделивый, то ли сердитый, то ли… короче говоря, протестный блеск».