Всегда, прежде чем лечь в постель, на чемодан посмотришь. Выключат свет – а он, огромный, черный, непонятно для чего все в глазах стоит.
И вот начинает раскачиваться на гвозде – или это стучит кровь в висках?
Страшный, ненужный, огромный черный чемодан – зачем он в доме?
Я с головой закрываюсь одеялом и лежу, закаменев от детского страха. Пока еще боюсь одного чемодана – это полстраха.
Но вдруг забрезжил передо мной призрак всего нашего прииска: котел долины заполнен темным ко дну, сереющим к небу составом, и в этом составе едва различима сотня домишек на каменном взгорбке; с одной стороны река, если лето – шумит недовольно, с другой – болото. И за болотом, на галечной чистине – грядки с тычками, на тычках – фанерные бирочки. Кладбище заключенных, умерших в войну: кое-как грунтом и мхом привалены.
За сопками – тайга, а за тайгой – снова сопки. Страшно одинок и мал прииск. А я ночью – самый одинокий, мне всех страшнее: настолько одинокий, что меня, может, и нет совсем – весь утонул в страхе. Стал чем-то случайным, что-то переменится в порядке природы, и – сорви одеяло – под тобой холодные камни… Ты – на кладбище!
Нет, уж лучше не срывать, а лежать, терпеть… Корить себя: зачем днем, когда грибы собирал, опять зашел на кладбище? И закаиваешься больше не заглядывать на галечную чистину. Но, засыпая, сомневаешься, что наверняка снова зайдешь. Ведь будет день – большое жаркое солнце слепо глядит в долину, дальние сопки синие с белыми от снегов пиками; с другой стороны, за рекой, жирно-зеленые, пятнистые от мхов, стланика и кустов смородины. Ровный, устойчивый шум реки с протоками не достигает до их лысых макушек, а по подошвам, понизу, стоит он тут вечно. Большой, но слуху не надоедающий, не городской, нет, им можно даже заслушаться у костерка на рыбалке, что-то в нем найти, перелить в какое-то чувство.
Всегда в природе, человеком еще не обжитой или, как говорят, не покоренной, больше человеческого, родного. Сквозит оно и в шуме реки, и в наивно яркой расцветке сопок, и много по-девичьи чистого в мелком, белом песке на островах, в топком ивняке. Здесь и тополь клейче и душистее; ручеек, ногой не переступленный и куда ему надо бегущий – будто это мальчик-с-пальчик куда-то пробирается.
Еще не применили к своим потребностям и сопки, и реку – не сделали вялыми, унылыми. Лиственничной реднине не придали вид парка или огорода, как и всякому чуду, которое человек не может целиком заглотить, а отдирает самое жирное. Что-то от застиранных, вывешенных сушиться простыней в таких небесах, и дерева – как полиэтиленовые. И земля всегда грязная, некрасивая, как нищее, в струпьях тело.
А там земля была еще чистой. Сверху радостно, молодцевато забросана обкатанными лощеными кругляшами валунов. Такие места словно хранят и радость, и силу создавшего их. Идешь по гальке – она гремит на весь берег протоки, словно каждая серая или синяя в слюдяных накрапах пластина радуется, что по ней идут.
За галькой, перед чащей – полоса песка: кварцевый, белый – волной накатывает от него упругое, сильное тепло. И на песке, и на каменной гремучей полоске берега – серебряные чурки, болванки, скруты, сростыши – из многих тяжи вытянуты, проволоки ветвистые. Тюкнешь носком сапога в такую чурку – принесенная половодьем, вымоченная, выкаленная морозом и солнцем древесина лиственницы, она – лучшие дрова для рыбацкого костерка.
Там, где уже нет гальки и песка, топит ногу по щиколотку вычурный мох-ягель, известково-белый, хрусткий и напоминающий своими сплетениями оленьи рога – не зря его так олени любят. Сдерешь мох – кайли грунт: всекается в щеки черный лед вечной мерзлоты.
За рекой весь распадок покрыт толщей перебуторенного, перемешанного с мертвым железом и гниющей древесиной грунта, поднятого сюда из глубины для добычи золота. Распадок считается выработанным, но вот ручеек, бегущий к реке по распадку, и вот камешек в ручейке козырьком, а на нем, синем, плотные и желтые, как тыквенные семечки, пластинки. Сквозь срыв воды они несильно играют на солнце, бери – золото!
Отсюда через реку хорошо видать прииск и всю долину с бредущими через нее бревенчатыми крестами – опорами электролинии. Глядишь, и вспоминаются слова прозрачные, как вода из верховий, с сопок: Золотой Ключ, Вороновка, Катюша – и распознается в них золото иное, словесное, привезенное сюда теми, лежащими в мерзлоте мужиками, из неведомой для меня России…
Да, теперь мне все чаще стало думаться, что в детстве у меня не было родины. И висел над моей кроватью на железном костыле, вбитом в стену, огромный черный чемодан. Чемодан этот, по моему детскому догаду, было поднять свыше сил одному человеку, и я не мог понять, как это моя мать добралась с ним к отцу, на Колыму. Какой же странной должна быть та земля, где люди ходят с такими чемоданами? Может, поэтому я и боялся его, поэтому он и был таинственным образом связан со страхами, налетающими по ночам из сказок об оживающих мертвецах?