С радостью читаю Виктора Ивановича Лихоносова, например, новую книгу «Тут и поклонился». Центр – сердце, впечатления, память. С интересом работаю с Хорхе Луисом Борхесом. Здесь центр другой – разум, версии, игра. Ясно, что перед нами два полюса словесности. На одном читают с большим уважением к реальности произведения и стоящего за ним автора, на другом полюсе чтение напоминает динамичный процесс создания персонального, субъективного произведения, зависимого от таланта интерпретатора. На одном полюсе пишут для сохранения и эстетического продолжения действительно бывшего, связанного с узнаваемыми пространствами и временами. На другом письмо – логически выстроенная фантазия. Ее координатор уверен, что задача литературы – дарить парадоксы, выстраивать модели вселенной и обозначать шокирующие типологии. У Лихоносова – национальный мир, Россия, ее судьба и люди. У Борхеса – международное пространство сходящихся и расходящихся сюжетов, интертекст как родина.
Стоит ли вообще сравнивать? Думаю, да. И потому, что общего достаточно много. Во-первых, они отстаивают силу чтения и письма, ценят библиотеку (в первом и символическом значениях), по-разному приближаясь к почти религиозной форме оценки книжного знания. Прежде всего, Лихоносов и Борхес – читатели. Во-вторых, оба не расположены к написанию романов. У Борхеса ни одной попытки сближения с этой жанровой формой. У Лихоносова – конечно, «Наш маленький Париж». Однако, читая заметки Лихоносова о своем творчестве, делаю вывод, что роман написан скорее «вопреки», чем «согласно», в трудных отношениях с романной философией как с чем-то чужим, не вполне органичным для его таланта. В-третьих, увлечение миниатюрами, лаконичными текстами не всегда простой и понятной жанровой природы, что ставит важнейший вопрос о границах литературности, о растворении художественного повествования в словесности, претендующей на иной статус. В-четвертых, отмечу печаль, некую бытийную грусть, близкую Экклезиасту. Разная грусть, но сейчас важно, что есть она и у Борхеса, и у Лихоносова. В-пятых, прекрасное знание классики и готовность часто обращаться к классическому наследию как важной основе художественного.
Интересно разное отношение к сюжету, если быть филологически точным, к фабуле. «Элегия», «Афродита Таманская», «Осень в Тамани» – скромность событийного ряда, отсутствие эффектных ходов, полная свобода от внутреннего триллера и детектива. Словно не желает Лихоносов подчинять своего читателя очевидности пересказа. На волне чувств качается даже не само событие, а совершенный образ его неполного воплощения. У Борхеса иначе. Здесь тоже мало или вовсе отсутствует житейская напряженность, динамика обыденности. Зато большинство текстов преподносят интеллектуальную фабульность. Текст просится остаться в памяти как сюжет-мысль, как парадокс сознания, состоявшийся эксперимент, который можно лаконично описать и трудно забыть. После Лихоносова остается подвижное, при этом неторопливое ощущение. После Борхеса – мысль, рационально схваченный казус.
У Лихоносова собственная жизнь, культурный опыт в историческом времени, жизнь ушедших и уходящих, неспешная повседневность как пространство художественности. Авторское «Я» стремится и быть, и остаться. Его биографические, социально-исторические контексты имеют безусловную ценность. Автор жив и хочет запомниться, быть понятым, понятным, сохраненным. По Борхесу, жизнь столь объемна, протяжена, но и скучна в своей универсальности, что фиксировать следует логические ходы, схемы познания и символы сжатия нашего существования. Об этом самые известные борхесовские тексты – «Лотерея в Вавилоне», «Вавилонская библиотека». Авторское Я специально хитрит, нуждается в особых повествовательных инстанциях и неочевидных повествовательных стратегиях.
Каждый молодой читатель, обдумывающий свое место в мире чтения и письма, сталкивается с эпохой Возрождения как важной проблемой. Вспомним авторские предисловия к «Декамерону», «Гаргантюа и Пантагрюэлю», «Дон Кихоту». Боккаччо, Рабле и Сервантес упиваются игровым характером литературы, неочевидностью, двойственностью повествования, радостно записывают в потенциальных собеседников «пьяниц», «венериков», «дам, пострадавших от любви», просто умных, начитанных неформалов. Думаю, что истоки метода Борхеса – в глобальном согласии с этой литературой-игрой. Истоки метода Лихоносова – в отсутствии почтения к подобной ренессансной технологии, обеспечивающей, по Бахтину, максимальную амбивалентность.