Не только жизнь Пушкина, Лермонтова, Бунина, но их родственников, друзей, географические точки и могилы священны – так у Лихоносова. Биография всегда виртуальна, она меркнет перед библиографией; священное в тексте – это не сигнал о прожитой авторской жизни, это ее доступность для трансформаций – так у Борхеса. Шекспир в одном из его рассказов может обратиться к Богу с молитвой: «Я, бывший всуе столькими людьми, хочу стать одним – собой». И борхесовский Бог ответит придуманному Шекспиру из бури: «Я тоже не я; я выдумал этот мир, как ты свои созданья, Шекспир мой, и один из призраков моего сна – ты, подобный мне, который суть все и никто».
Или читатель – ученик и почитатель, поклонник состоявшейся в тексте реальности. Или читатель – игрок, трансформатор, логик и интерпретатор. У Лихоносова есть вера в объективное значение именно авторского послания в его нравственной конкретности. У Борхеса есть принятие авторского послания как призыва к персональной активности. Лихоносов (при всем лиризме и скромности) восходит к проповеди. Борхес восходит к игре.
У Лихоносова – сила и значение ненаучности. В новой книге «Тут и поклонился» часто говорится о нелюбви к критикам, к профессорам, которые так построят свою речь о художественном произведении, что исчезнет память о живом и сердечном. Борхес, наоборот, предельно методологичен. Его рассказы, будь то «Три версии предательства Иуды» или «Пьер Менар, автор Дон Кихота», напоминают статьи о состоявшихся явлениях словесности. Так их часто и воспринимают даже ученые мужи. Которым приходится разъяснять, что ни Рунеберга из «Версий», ни Менара никогда не было. Их придумал сам Борхес, чтобы придумать рассказ о них, замаскированный под аналитический материал. Суета? Как сказать… Два названных текста используются психологами, философами, религиоведами для демонстрации устройства современного сознания.
Особенно в дневниковых записях Лихоносова много печали о смерти, слов о желании вернуть утраченные годы, пройти путь еще раз. Неоднократно при чтении «Тут и поклонился» слышал обращение к Богу с просьбой о бессмертии. Здесь православие – не философское трагическое, как часто бывает у русских интеллектуалов, а православие с мощами и святыми местами, со свечами, священниками и праздниками. У Борхеса нет страха смерти, отсутствует и желание бессмертия – тягостного, бесчеловечного. «Хочу умереть раз и навсегда, вместе со своим другом – телом», – сказано в одной из его поздних миниатюр. Аргентинец не религиозен, но он не может скрыть своих симпатий к буддизму с его пустотностью: «Если все же надо было бы кем-то религиозно быть, стал бы буддистом».
Семь лет назад на Кожиновских чтениях (на выездном заседании в Пятигорске) Лидия Сычева сказала с грустью: «Чтобы тебя читали, надо перейти границу». Никто из присутствующих даже не переспросил, все поняли. Мне кажется, что Лихоносов как раз и пытается писать, «не переходя границы». Борхес совершенно сознательно делает это постоянно, превращая каждый текст в загадку, задачу, провокацию. Для него интрига – ключ, для Лихоносова – нет.
Вспомним одну древнегреческую мысль, известную в изложении Феогнида, Агафона, Аристотеля. Даже боги не могут сделать бывшее небывшим. Но от писателя и читателя зависит, как долго сохранится бывшее. Это позиция Лихоносова. Даже боги не могут сделать небывшее бывшим. Писатель и читатель могут. Такова позиция Борхеса. Во взаимодействии этих двух полюсов – одна из главных интриг всемирной словесности. Не только сегодня и, разумеется, не исключительно в творчестве двух рассматриваемых сейчас авторов.
В методологическом поле этих заметок мы ближе к Борхесу, чем к Лихоносову: неожиданное сопоставление энергично по созданию новых контекстов и служит литературе как форме сотворчества писателя, читателя, исследователя. На патриотическом фланге современной словесности много монологизма, почти ритуального пафоса, который исключает диалог, стремление быть услышанными. Искушение правого фланга – публицистичность, трансформация художественного в бесконечное эссе о русском поражении, о «проклятом постмодерне». Опасность фланга левого – игра холодного ума, превращение эстетического повествования в демонстрацию авторских казусов, порою ненужных их собственным авторам.
Ощущение действительной силы канона, правды существования в по-настоящему реальном мире… Мне кажется, это важно для Лихоносова. Борхес – во власти апокрифа. Он ценит любой канон не за раз и навсегда сформировавшийся смысл, а за возможность читательской активности, за предоставленный шанс создания новой, апокрифической истории в границах вроде бы монолитного канона. Будь то Библия, «Божественная комедия», «Гамлет» или «Дон Кихот».
Вопросы докладчику
Ю. М. Павлов: Алексей Викторович, Вы сказали, что после чтения Лихоносова остается ощущение. Мне не хватило конкретности: ощущение чего?