– Ощущение того, что прежде всего реальна жизнь, стоящая за текстом. То есть текст служит жизни, но жизнь объемнее, дает любовь. Не текст, а сама жизнь, стоящая за ним. Выше литературы – только существование человека, его вчера, сегодня, завтра. У Борхеса нет такого ощущения. После чтения его произведений есть ощущение, что остаются тексты, остается знак, смысл, который сжат мастером и читателем до некого сгустка вечной энергии.
У Лихоносова же текст никогда не затворял жизнь какой-то железной дверью. У Борхеса это происходит, на мой взгляд.
Ю. М. Павлов: И второй вопрос. Вы как-то в общем, как мне кажется, сказали о правом фланге. Вот смотрите: в каждом номере «Родной Кубани» мы публикуем молодых авторов. Один из авторов здесь. Это Ирина Шейко. Она пишет прекрасную прозу. В специальном выпуске журнала есть замечательные рассказы Ирины Иваськовой. То есть мы, представители правого фланга, не говорим, что литература умерла, литературы нет. Кто-то, наверняка, говорит. Поэтому, может, стоит как-то более корректно выразиться: «часть правых», и в скобочках указать «Виктор Лихоносов и другие»?
– Нет, я сказал об искушениях правого фланга. На мой взгляд, эти искушения все-таки есть. Я сам, в общем-то, не с левого пришел, и мне ли не знать, что ощущение депрессии от потенциального поражения живет в нас часто как некий внутренний мир…
Ю. М. Павлов: В некоторых из нас!
– В некоторых! Вот когда общаешься с такими людьми, не знаешь, как жить, потому что «все погибло, нас не читают, нас забыли, Прилепин – не писатель, Сенчин – не писатель, русская литература ушла». И после такого нужно ехать в настоящий санаторий смыслов. Дай Бог им здоровья и творческого письма, конечно!
М. А. Шахбазян: Алексей Викторович, вот Вы говорили о том, что для Виктора Ивановича роман не является жанром, в котором он силен…
– Это его ощущения, на мой взгляд.
М. А. Шахбазян: Собственно говоря, у Борхеса было такое же ощущение. Мой вопрос в этой связи. У Виктора Ивановича есть замечательный роман «Когда же мы встретимся». Да, у него не было ничего похожего на этот роман в дальнейшем. Но все же это блистательный, на мой взгляд, роман, абсолютно законченный, абсолютно вписывающийся в процесс развития этого жанра в двадцатом веке, и очень жаль, что Виктор Иванович не продолжил писать в романной форме.
– Я впервые так много и так плотно читал дневники Виктора Ивановича – в книге «Тут и поклонился» собраны дневниковые записи. И в дневниках время от времени появляется мысль о том, что этот роман и «Наш маленький Париж» заставили заниматься Виктора Ивановича той сюжетной глыбой, той сюжетной протяженностью существования, которая не слишком ему мила. Мне так кажется, что новую книгу «Тут и поклонился» нужно читать как некий сигнал о мастерстве и о характере писательского желания. Он часто говорит, что ему всегда были интересны последние тома в собраниях сочинений – дневники, письма – которые никто не покупал, в которых можно найти некие послания. На мой взгляд, Виктор Иванович – величайший мастер вот этих последних томов. В «Нашем маленьком Париже» именно эта какая-то эпизодичность персонального существования, ценность отдельных минут, не сводимых ни к каким борхесовским концепциям, – это и есть то, что является символическим письмом, символической записью. Недавно на встрече со студентами Виктор Иванович сказал: «Пишите дневники – потом плакать будете». Дневник – не есть роман, но может стать романом. Дневниковая запись – есть тот эпизод, который сам себе король и оправдание, и в нем великая сила, в этом эпизоде.
(очерки о Любви, Любви к Свободе и Истине)
Добродетель