Будем исходить из того, что любое действие, направленное на объект, носит характер взаимодействия, поэтому говорить об одностороннем влиянии мы уже не можем. Красота (внешняя ли, внутренняя – в любом случае, мы подразумеваем этико-эстетическую категорию, но это уже отдельный разговор) выступает как формируемое человеком и формирующее человека начало одновременно. Личность – источник, творец, создатель прекрасного – непременно попадает в поле эстетического воздействия своего же творения. Этот феномен объясняется тем, что сумма составляющих эстетического феномена (условно говоря физических – будь то усилия или материальные объекты (кисти, краски, холст, перо, бумага, камень, музыкальные инструменты и т.п.), столь же условно оговариваемых метафизических – вдохновение, замысел, образы и т.п.) в своей завершённости образует до сих пор не разгаданную тайну особенной целостности, которая представляет собой подобие живого существа, по всем параметрам несопоставимо превышающего сигму вложенного в процесс создания. Ситуация влияния творения на своего творца столь же широко распространена, сколь и влияние наблюдателя на результат эксперимента.
Можно предположить, что мы ошибаемся и красота как нечто существующее автономно от личности способна на самостоятельные действия по отношению к человеку, то есть является определяющим началом. Более того, такая позиция не представлялась столь уж фантастической разным художникам слова, жившим в разные эпохи. Снова вернёмся в показательный своей изломанной эстетикой век Серебряный – во времена, когда язычески персонифицированной в образе Прекрасной Дамы
Возьмём пример из уже цитированного нами Александра Блока (стихотворение «31 декабря 1900»):
А я всё тот же гость усталый
Земли чужой.
Бреду, как путник запоздалый,
За красотой.
Земная жизнь поэта – тернистый путь к красоте, ради которой со счетов сбрасываются и мечты, и сострадание к ближнему (Александр Блок. «Когда докучливые стоны»). Эстетическое теряет свою этическую наполненность:
Ты недостойна оправданья,
Когда за глупую мечту,
За миг короткий состраданья
Приносишь в жертву красоту.
Перевод красоты в разряд внешних объектов, растождествление с ней, допущение одностороннего воздействия на личность способно – как неадекватное восприятие мира – привести как минимум к разнообразным заблуждениям, девиантному поведению и, что гораздо страшнее, к необратимым психическим расстройствам, ведущим личность к саморазрушению. К сожалению, многие трагические судьбы художников Серебряного века это только подтверждает.
И продолжая двигаться от обратного в вопросе об определяемом и определяющем, давайте представим теперь другой вариант: только личность определяет «что есть красота», и эстетическое явление не способно оказать на человека никакого влияния без его на то согласия. В таком случае гуляющий по художественной выставке человек, человек, слушающий музыку, любующийся архитектурными сооружениями, читающий книгу, выполняет исключительно роль судьи, выносящего приговор тому или иному шедевру. Созерцание красоты превращается в рационалистический процесс оценивания вне приобщения к глубинной сути искусства. Взаимодействия нет, нет катарсиса, нет духовного взросления – и таинство исчезает. Бессмертность творений при таком развитии событий оправдывается исключительно тем, что они «показались красивыми» большому количеству людей. А сами творцы становятся мастеровыми, складывающими мёртвые мозаики из разных компонентов. Это уже пример из не столь отдалённых времён – постмодернизм XX века служит наглядной иллюстрацией такой «определяемой на глаз» красоты.
Как видим, абсурдность ситуации, отрицающей определяющую роль красоты, её формирующее действие на личность, а также творчество и со-творчество личности в этом процессе – очевидны.