Г.В.: По словам доктора философских наук, профессора Александра Дмитриевича Похилько, «Достоевскому приписывают мысль Шиллера о том, что красота спасёт мир. Достоевский считал, что доброта спасёт мир». Как Вы считаете, Ирина Владимировна, можно ли считать синтез этического и эстетического («в человеке все должно быть прекрасно…») особенностью русской философии, литературы, культуры? Или это личный идеал Фёдора Михайловича? Или это некий универсальный для всех культур метод миропонимания (Сократ, Будда, Конфуций)?
И.В.: Спасибо, Геннадий Владимирович, хороший вопрос – и в действительности он очень серьёзен, вот только при ответе можно легко соскользнуть в споры уже богословского толка. Впрочем, попытаемся соблюсти рамки философских приличий и обойтись «всего лишь» метафизикой.
В ряд основополагающих вещей, которые каждому человеку чрезвычайно важно «понять для себя», непременно входит и поднятая Вами проблема.
Почему нам важно это понять?
Но должна же быть от «мудрости» и «премудрости» какая-то ощутимая «философская» польза! Иначе существование философии – вне всяких потребностей личности – было бы бессмысленным. Настоящая философия всегда привносит в жизнь человека особенную
Вот только в том, что «софию культуры» в школах и вузах тиражируют в виде готовых рецептов, можно усмотреть особо изощрённое вредительство, лишающее человека философского поиска, превращающее его в узколобого прагматика с набором «известных тезисов». А если он услышит нечто отличное от того, что заучил ранее, то выдаст «новатору» такую порцию «некультурной софистики», что спор будет окончен, даже не успев начаться. И я, конечно, не выступаю против организованного получения знаний, а протестую против методов «насаждения», «умерщвления» этих знаний вне очень важного процесса самостоятельного прихода к ним (здесь мне хочется выразить А. Д. Похилько огромную благодарность – со всей строгостью он учил нас постигать истину, что называется, «собственноручно»). В этом смысле даже математические теоремы с непременно требующимися системами доказательств учат гораздо большему, нежели «готовая» история или «готовая» литература, по учебникам клеймящие «фамусовское общество» или «феодализм».
Итак, начнём с того, с чем следует согласиться: действительно Фёдор Михайлович Достоевский, выстраивая личный идеал, был не одинок в своих выводах. Он выступал единомышленником целого ряда философов-предшественников: не только Шиллера, но и Канта, ещё ранее говорившего о «нравственном законе внутри нас» и утверждавшего, что «прекрасное – это символ морального добра», и многих других. Безусловно, у подобных теорий были как предшественники, так и последователи, включая постоянно цитируемых мною представителей Серебряного века (по своему, правда, понимавших принципы Достоевского), а также наших современников – прежде всего представителей «почвенной литературы». Встречались и философские вариации «теории Достоевского»: Константин Леонтьев, например, считал, что «саму красоту спасать надо».
Но оставим в стороне вопрос о принадлежности тех или иных тезисов разным мыслителям, поскольку это не требует от нас философского мышления, и вернёмся к синтезу этического и эстетического, а также к проблеме «готовой философии».
Давайте для начала сделаем громкое заявление о том, что феномен эстетики
Вот здесь, отвлекаясь от «непреложности догм» и обращаясь к обычной логике, нам хочется привлечь внимание именно к
Этика – это вектор эстетического феномена, его наполненность смыслом, объяснение и оправдание.
Помните, мы говорили, обсуждая необходимость прекрасного в жизни современного человека, о том, что красота всегда опирается на категорию бытия, утверждая его? Именно здесь, на этом бытийном уровне и расположен «дом» этики.