– Ну, здорово, – говорит он, подавая руку папе.
– Доброго здоровьица, Моисеевич… – принимая руку, говорит без особенной радости мой папа.
– Что, не рад, что ли?.. – Председатель ООО сразу это заметил, что папа «без радости». Он вообще-то был неглупый и наблюдательный.
– Да почему не рад – рад. Устал маненичко, – говорит папа уклончиво.
Папа не назвал причину своей
– Отчего ты-то устал? Вот я устал так устал! – сказал Моисеевич. – Пастухи наши, паразиты, запили. Всё дойное стадо по бору разбрелось. Вот… руководством ездим по лесу, собираем…
Ну, папу-то моего на мякине не проведёшь, и он хорошо знал, что кто-то, может, стадо по бору и собирает, а председатель «с руководством» посиживали где-то у берега моря за бутылочкой да по пути и к нам заглянули: «не добрал, видимо, Моисеевич» – это папа так потом сказал. А Моисеевичу он тогда улыбнулся и сказал следующее:
– Послушай, Моисеевич, в знак нашей дружбы и нашей с тобой усталости позволь рассказать тебе притчу. Ничего в ней не выдумано и всё знакомо тебе от начала и до конца. Видишь, вон щиплет траву корова с телёночком. Это та самая тёлка, которую ты в прошлом году нам продал и которая нас с тобой дружбой связала. И я тебе премного благодарен: цены ты не ломил и крепко меня и моё семейство с тёлкой выручил, потому как по линии завода, которому я служу и с базой принадлежу, я давно уже никакой зарплаты не получаю: завод, как и вся страна наша,
Прилёг я и не заметил, как уснул. И дойку свою на час ночи проспал, то есть проспал свой дозор. А выпил-то всего кружечку пива!
А теперь скажи мне, Моисеевич, сколько кружечек выпил ты и сколько раз ты проспал свой дозор?
Крякнул Василий Моисеевич, хлопнул дверью УАЗа и уехал.
– Обиделся. Не приедет больше, – сказала мама.
Но через недели две Моисеевич уже был у нас на базе и обнимался с папой.
Вообще-то он был хороший дядька. Почему был? Потому что скоро Василия Моисеевича на земле не стало. Зимой с ним случился инсульт. Весной папа приехал к нему, уже парализованному на одну сторону. Он сидел на крыльце. Председатель ООО Моисеевич говорил невнятно, губа его была как-то странно перекошена и язык во рту словно плохо поворачивался. Но разобрать его слова было можно.
– Ладно, если бы пьяный был или на похмелье… Я тогда недели три уже не пил, – говорил папе Моисеевич, и говорил не только оправдываясь, но даже как бы и в удивлении. Почему это его парализовало, когда он уже три недели не пил?..
Но сколько раз, ребята, Моисеевич до того просыпал свой дозор… И враг-инсульт, зайдя ему в спину, вторым ударом в очередную зиму добил его насмерть. Хотя Моисеевич был нестарый и телом крепкий ещё мужик. О чём я и сказал папе.
«Не опираясь на дух, телом не устоишь, сынок», – ответил папа.
Санчасть размещалась в палатке, посреди которой стояла печь-буржуйка. Меня положили возле печки, потому что вся одежда была мокрой. Буржуйка топилась, от неё исходило тепло, но я его не чувствовал. Меня знобило и лихорадило. Очень болела нога.
Ко мне подошли санитары и начали меня обрабатывать. Забрали у меня из сумки деньги – там было больше тысячи, сняли хромовые сапоги. Левый сапог разрезали, иначе его снять было невозможно. Сапоги эти я приобрёл за банку тушёнки у одного деда на барахолке в Витебске, когда ходил туда на связь. На руке у меня были хорошие командирские часы, которые подарил на память товарищ. Ему повезло больше, чем мне, и в плену он не был. Как и я, был офицером, и когда выходил из окружения, попал сразу в отряд к Захарову. В одной из операций он был ранен, я тащил его на себе километра два, до самой базы. На следующий день его самолётом отправили на Большую землю, и он мне на прощанье подарил эти часы.