— Как будто мало того, что мы ничего не успели, — добавила ее подруга.
— Займетесь друг другом, это бесплатно, — посоветовала хозяйка, выталкивая незадачливого живописца за дверь.
Впрочем, если он и был чем-то недоволен — то не тем, что уносил на полотне с собой.
***
Сбросить напряжение довелось только ближе к вечеру. Тегоан потратил почти полчаса, уламывая молоденькую кухарку-волчицу, веснушчатую, крепко сбитую, но чрезвычайно бойкую девицу (чье девичество осталось далеко позади, как было очевидно по ее навыкам утех). Уже много раз он имел женщин, стоя у стены, но что-то с трудом припоминал, когда делал бы это, попадая руками в дрожжевое тесто или взбитые в чашке яйца.
Зад у девочки был аппетитный, от нее пахло выпечкой, корицей и немного петрушкой. Но ноги у нее кололись щетиной золотистого пушка, как и у всех волчиц, что начинали удалять волосы с тела по западной моде, а на шее сзади были подозрительные прыщики.
Не хватало только подхватить какую-нибудь хворь. Как ни старался Тегоан отрешиться от происходящего, он не мог кончить, и от чувства собственной никчемности даже в деле сношения с какой-то кухаркой стало совсем худо. Пришлось завершать дело самому там же, одной рукой вжимая волчицу в стену и игнорируя ее визгливые проклятия.
Девицу он оставил на кухне — она, подтершись передником, вернулась к замешиванию хлеба. Уходя, Тегги пообещал себе в этой харчевне никогда не обедать. Ну, разве что с деньгами будет еще хуже.
А деньги уже разошлись. И пока пополнения кошелька не планировалось.
В студии, которую организовал для себя Мартсуэль, близость нижних кварталов даже не ощущалась. Перед окнами в ящиках пышно цвела герань, лишь чуть подвядшая от ночных холодов, над входом висели изящные суламитские гирлянды. Сам хозяин храма чистоты работал в крохотном садике, разбитом во внутреннем дворе.
— Я тебя ненавижу, Варини, — сообщил Тегоан, падая на скамью и закидывая ноги на спинку.
— Трудный день, кажется, — не отвлекаясь от работы, бросил друг. Светлые волосы его были прикрыты белым платком, на котором не было ни единого пятнышка.
Когда Тегоан работал с красками, все вокруг было испачкано разноцветными потеками и пятнами, как и он сам, с ног до головы.
— Не могу понять, как ты пишешь природу в городе, Марси. Откуда ты берешь ее здесь?
— В городе, мой друг, мне пишется легче, потому что когда у тебя мало пространства — появляется много мыслей.
— А потом мысли душат тебя.
— Потом едешь в деревню и проводишь там время, — Марси протянул ему испачканную кисть и критически взглянул на свою работу, — косишь вокруг старого дома, ходишь в старых разношенных сапогах, дышишь свежим воздухом. Раскладываешь все внутри по полочкам, насыщаешься красотой.
— Мне твоих пейзажей не понять. Чистое ощущение, — Тегоан протер кисть тряпкой.
— Тут главное слово — «чистое». Тебе чистота претит, вот ты и ищешь куртизанок.
Мгновение непроницаемым было лицо Тегоана, а потом он улыбнулся, пристально глядя на друга, и в глазах его был холод.
— Сказал мне мужеложец, — наконец, он произнес это слово.
— Я верю в верность единственному, — Марси сказал это, понизив голос почти до шепота.
— Я к тому, что не осуждай. Мы не судим, и не осудят нас. Это то немногое, что из религии применимо в искусстве.
— Когда тебя заставят сидеть в колодках за такие слова…
— Я дважды успел, — возразил Тегоан, — в армии.
— Мирное время мне по душе больше, — Мартсуэль критически взглянул на получавшуюся у него воду, — как тебе кажется, не должно ли быть теней чаек на воде?
— Я никогда не видел. Кстати, ты никогда не писал ничего на военную тематику. В нынешней обстановке почти кощунство. Героизм в моде.
— Где ты служил? — вместо ответа Марси отошел от своего холста, немного раздраженно отодвинул столик с палитрой, опустился в плетеное кресло, — в Башнях? Я-то постарше буду, и штурмовал Сальбунию. И знаешь, что я скажу, нечего там писать. Если цензоров смущают голые груди суламиток под шелковыми платьями, то кишки, выпущенные шести тысячам мирных горожан, вряд ли их обрадуют больше.
— И ты никогда не хотел сотворить что-нибудь эпическое?
— Это можно делать только там, на поле боя или сразу после. Пока еще пьян кровью. Память почему-то не рисует ничего достойного.
Тегоан разлил вино и протянул другу. Они молчали, думая каждый о своем, испытанные многолетней привычкой к совместному времяпровождению, ничем не омраченному. Тегги искоса поглядывал на приятеля, размышляя о том, где же Мартсуэль Варини был сломан, и почему снаружи он, как и его идеальная жизнь, никогда не имел пороков и трещин.
Ни единой шероховатости. Своих демонов он носил, как оказалось, глубоко в себе. До последних месяцев Тегоан был уверен, что у Марси темной стороны попросту не водится. До тех пор, пока не узнал о мимолетной, но бурной страсти друга к одному из воевод, гостивших в городе. Варини написал его портрет, расположил к себе его сердце, они стали любовниками. Возможно, и раньше такое случалось, но Тегги об этом не знал.
