— Я ответил на твой второй вопрос. Ты продаешься, потому что ты хочешь продаваться. Потому что ты знаешь себе цену, и тебе нравится смотреть, как она растет, а тебя хотят купить все большее число несчастных заблудших душ… подай-ка щетку, — служитель храма вздохнул, привставая на коленях и отжимая тряпку, — третий вопрос задашь? Подумай лучше, прежде чем сделать это.
Тегоан опустил голову, оттирая особо въевшееся пятно. У него родились тысячи вопросов. Тысячи устремлений.
Он хотел знать, как пережить приступ острого желания пасть на колени в доме Амин и повиниться перед лордом в любви к его племяннице. Он хотел признаться Эльмини в своих более чем странных и усложняющихся отношениях с Марси. Еще хотелось разбить в кровь лицо Оттьяру, прирезать во сне Толстяка Будзу и сжечь добрую половину всего, что писал когда-то. Одна беда: все приговоренные им работы давным-давно нашли свое место у заказчиков.
Всплывали и более странные желания. Отправиться на родину матери, чтобы узнать, наконец, за что ее на самом деле заклеймили и изгнали из Атрейны. Эдель повидал множество продажных женщин. Ни на одну из них она не походила.
Хотелось вернуться в отчий дом, жениться на простой работящей девушке, нарожать с ней детей и жить тихо и мирно, как и полагается их народу — в гармонии с природой, своей натурой, законами неба.
И, наконец, из всех странных желаний и вопросов соткался один, главный. Как все это одновременно уживается в нем? Куда в итоге заведет?
— Как узнать, что меня ждет? Ну, после… после всего…
— Рай или ад, юноша?
— Да.
Тегги не любил думать о смерти. Даже не так, он ненавидел думать о собственной смерти. И чем дальше — тем больше старался избегать этих мыслей.
— Никто из живущих не знает, — задумчиво проговорил Наставник, уставившись внезапно куда-то вдаль, — но каждому будет облегчена та дорога, которая предписана. Все предопределено — и добро, и зло. Но ты можешь молиться. Молитва меняет очень многое. Попробуй. Хуже не будет точно. Бог знает ответы на все твои вопросы.
Тегоан промолчал — не хотелось оскорблять храм возгласом «опять нудятина» или «я так и знал». И все же что-то заставило его запомнить слова, с которыми Наставник поднялся, наконец, с пола, собрал принадлежности для мытья и обратился к художнику прежде, чем уйти.
— Посмотри вокруг. Мы не носим одежды благочестия, здесь праведников нет, — посоветовал он спокойно и доброжелательно, — тебе не нужно отчитываться ни перед кем из нас. Я не загляну в твое сердце. Не смогу следить за тобой денно и нощно, отбирая, как у малолетнего, все твои опасные, недобрые игрушки. Но возможно, однажды ты что-то решишь для себя и выбросишь их сам. Когда вырастешь. Если вырастешь.
И, раскачиваясь и напевая строки Писания, Наставник преспокойно удалился в направлении внутренних дворов храма.
Тегоан сидел один еще некоторое время. Взгляд его привлекли белые своды нового, пристроенного недавно зала. Чудесные, ровные, прекрасно отштукатуренные, но, на его взгляд, слишком уж пустые.
Что он изобразил бы на них? Эта мысль посетила его неожиданно, но он с радостью подхватил ее и принялся размышлять, устроив подбородок на коленях и обхватив себя руками. Так, бывало, он часами пропадал в детстве, забываясь в мечтаниях и улетая далеко-далеко от реального мира.
Элдойр, военная ставка и центр королевства, украшал свои храмы цветами. Атрейна, горное княжество асуров, предпочитала геометрические узоры, но здесь… здесь нужно было что-то другое. Что-то новое, чего не было нигде во всем Поднебесье. «Мечтай смелее, — прошептал давно забытый голос из прошлого, — сочиняй. Иди вперед. Не трать время, спотыкаясь. Ты найдешь то, что нужно, то, что до тебя никто даже искать не думал». Тегги вздохнул.
Именно поиск неизведанного привел его некогда в Нэреин.
Здесь, на родине философии, науки — со всеми грехами и пороками, со всей грязью и нечистью, начиналась свобода. Сочинения любых авторов, песни и стихи поэтов, картины, теории, идеи и открытия — все было доступно, все было можно. Нэреин-на-Велде был славен не разгулом и бесчестием. Однако почему-то Тегги раз за разом выбирал именно их, и слова Наставника заставили задуматься о причинах.
«Нет, храмовники не удержатся надолго в Нэреине, — думал Тегоан, и понемногу тревога отступала от сердца, — они нигде надолго не удержатся. Не их ли вина, что мы, давясь от их приторной набожности без единой царапинки, бросаемся очертя головы в омут страстей? Нет ли их вины в том, что мы отходим от той веры, что несем в себе — ведь несем же!». Ему вспомнилась собственная свадьба. Былые времена, далекое прошлое, собственное, такое смешное теперь волнение, невеста — женой была недолго, и запомнилась ему больше именно невестой, застолье, небогатое, но сытное.
Вспомнилось и то, что он верил тогда, верил без сомнений, что знает, как надо жить, и никогда не сойдет с тропы. Как недолго это продлилось! Как коротка была юность без сомнений. Чистая не отсутствием грехов, но собственным раскаянием за них.
