Свернувшись под шелковым домашним одеянием Мартсуэля, он перебирал ночь и утро, проведенные с ним. Но вместо цельной картины — фон, детали, центровка — выплывали вспышками света ощущения, память тела. Восторженное низкое «ах» пересохшими губами, от которого сойти с ума можно было быстрее, чем от иных громких стонов. Собственное удовольствие, когда после долгих разговоров, объятий Марси снова взял его. И даже то, как Тегоан решил идти до конца — и воинственно оседлал ноги друга, склонившись затем к терпко пахнущему члену… и то, как они продолжили в купальне, чуть не ошпарились кипятком, замерзли в ледяной кадке — и согревали друг друга, уже не стесняясь никаких прикосновений и ласк.
Утром Марси по-прежнему не было. Нарочный из Школы не появился и к вечеру. Эльмини забеспокоилась, написала братьям, и через полчаса после того, как мальчишка-посыльный, получив тройную плату, убежал, дом Варини наполнился шумом и беспокойством.
Тегоан оказался выхвачен из привычного ритма жизни и напрочь забыл и о «Звездных Ночах», и о собственных планах.
Семейство Сулизе, к которому по рождению принадлежала Эльмини, отличалось традиционностью нравов в худшем смысле этого слова. Братья Сулизе знали лишь два цвета: «наш» — каким бы он ни был, и вражеский. Для них не существовало повода, по которому глупо было бы ввязываться в драку, если в ней уже был замешан кто-то «свой». Эта черта имела и обратную сторону: причисленный к «своим», вне зависимости от обстоятельств, обязывался ответить тем же. Тегги был «своим», и в первые же несколько часов свояки Варини отправили его с остальными членами семьи искать Марси во всех портовых кабаках, игорных домах и притонах любителей опия.
— А ну вспоминай, с кем он дела еще вел? — допытывался кто-то из старших у запуганной и без того Эльмини, — покупателей винограда отметаем, они у нас общие. Арендаторы приезжали? Может быть, какие-то крупные покупки были? Деньги в долг давали или брали?
Но дела Мартсуэль вел идеально, и книга учета трат свидетельствовала, что никаких распрей из-за должников быть не могло. Единственным должником оставался Тегги.
— Из Школы ответили?
— Его там нет.
— Часовня на старом кладбище? Там, где склеп Варини?
— Точно нет. Он никогда туда не ходил.
— У матери?
— В деревне? Помилуй Бог, зачем бы туда-то его понесло? И как, если лошади все на месте?
Высказывали разные предположения. Дважды пытались отыскать капитана отряда, в котором когда-то служил Мартсуэль; капитан догорал в чахотке в Мелтагроте, о чем сообщили усталые служащие канцелярии Школы Воинов. Они же, ругаясь, выдали адреса сотников, у которых Марси числился в подчиненных в разное время, и братья разошлись в поисках по городу.
— Братцы, я бы уже и в покойницкую наведался бы, — решил под конец дня один из привлеченных членов клана, — давайте разделимся… в предместьях искали? За плотинами?
Весь следующий день был потрачен на поиски Марси или его следов везде, куда он имел обыкновение ходить. Но его не видели нигде. Он не покупал ингредиентов для красок у Малого Алтаря, не ходил к кузнецу или на монетный двор. Просто исчез. В беспорядках, которые приобрели стихийный характер, это могло значить что угодно, но в любом случае, ничего хорошего.
Близкие почти сошли с ума, когда пришла короткая весть о судьбе Варини. Он и несколько других воинов Школы в один день в одно и то же время были взяты под стражу по настоянию Соборного Братства — известного в народе, как «храмовники».
***
Суды в Нэреине-на-Велде вот уже двенадцать лет находились в сомнительном положении.
С одной стороны, существовали воинские порядки. Воеводы предпочитали разбираться с проблемами соратников сами, быстро, жестко и эффективно — и за закрытыми воротами Школы. С другой стороны, простые горожане не всегда были согласны с привилегиями военного сословия. Мещанские суды отчаянно боролись с военными за право решать конфликты между сословиями. Именно это противостояние сделало Нэреин городом, где суда не боялись в принципе, ведь всегда можно было оттягивать разбирательство, обращаясь то к одной правовой системе, то к другой.
Храмовники же внесли новые порядки в устоявшийся ход вещей. Если до Школы Воинов и ее братства им было не дотянуться, то городские судьи быстро стали жертвами сильнейшего давления. И понемногу начали сдаваться.
Однако в этот раз сдаваться судья не планировал.
— Удумали, тоже мне, — ворчал он с утра перед заседанием, — судить за мужеложство? Может быть, мне и за измену женам начать выносить приговор, а? Или за пьянство? А то и, не приведи Господь, придется закрыть игорные дома или выселять Ростовщический Проулок!
Но аргументы храмовников быстро ввергли его в подавленное состояние. Никто не смел спорить с поднятым в воздух Писанием. А заодно и с острыми саблями и тяжелыми палицами «синих ряс», которых внезапно оказалось не меньше, чем занятых разборками с погромщиками дозорных.
— Ведь должны быть доказательства преступления против нравственности, — слабо спорил городской обвинитель.
— И свидетели, в чьей праведности не сомневаются, — поддакивал защитник.
