— Любовь — дозволенное безумие, и ради нее вы пришли ко мне с вашей просьбой, Эдель.
Он сделал по кабинету еще полкруга, заложив руки за спину.
— Мой брат не знал, что такое любовь. Я много раз пытался его остановить и исцелить, сначала — потому что он был моим братом, потом — потому что я любил нашу мать, а она любила его, потом — из-за его жены, которой он предпочитал своих борзых собак, и в плане близости тоже… потом, как бы это ни было цинично, из-за общественного мнения, гласившего, что свой всегда прав.
Гиссамин побарабанил пальцами о решетку окна.
— Его казнили утром в четверг, а вечером в пятницу Эсса, моя невестка, имевшая несчастье выйти не за того брата, покончила с собой. Спустя полтора года умерла наша мать, не выдержав горя и позора. Мне осталась на память о брате жгучая ненависть, псарня — которую я сжег вместе с собаками накануне его казни, свора любовников и любовниц — тела которых покоятся ныне на дне Велды, и множество племянников и племянниц, от младенцев в колыбели до подростков.
Он обернулся, наконец, на своего слушателя. В посветлевших серых глазах плескалось нескрываемое веселье.
— Хотите знать, куда я дел их тела?
Тегоан сидел ни жив ни мертв.
— Не всех, друг мой. Не всех. Оставил тех, кого он не успел совратить и сделать своими копиями.
— Зачем вы говорите мне это? — вырвалось у Тегги жалко. Гиссамин повел бровями и непринужденно, по-светски, улыбнулся.
— Должно быть, я нашел в вас безотказного слушателя со схожими проблемами. Может быть, я все еще надеюсь услышать, что ваш друг — не мой брат. И, в конце концов, разве я сам не ношу в себе безумие?
— Страсть к борзым собакам?
— Осторожнее, Эдель. Я вырывал языки и за меньшее, — тут ленд-лорд нехорошо усмехнулся, — хотя до наших святош-инквизиторов — они сейчас называются «дознаватели», но сути это не меняет — далеко даже мне.
Мысли Тегги вернулись к Варини, томившемуся в застенках городской тюрьмы.
— Значит, вы не поможете мне, — подытожил он скупо. Гиссамин поджал губы и сокрушенно покачал головой.
— Нет, Тегоан. Я не всесилен, увы. Сейчас храмовники и их орден в городе представляют единственную организованную силу, помимо воеводства — этим все равно, и Дозора — которому жалование задерживают вот уже полгода. Если бунт усилится, синих ряс станет больше. А потом все равно придут войска. Весь вопрос, как быстро это случится. В любом случае, миссионеры наводнят Нэреин, и не успокоятся, пока не поделят его между собой. С одной стороны, можно было бы пойти на штурм, рискнуть и вытащить вашего друга, с другой — Варини обречен в любом случае. За вами я бы пошел. Ваш талант останется в веках. А значит, вместе с вами останусь и я… Посмотрите в окно, кстати. Кажется, это зарево там — это Талука. Жгут уже ратушу, как вы полагаете?
Тегоан не нашел в себе силы на светскую беседу или ее иллюзию. Молча он встал и направился к выходу — поворачиваясь спиной к Гиссамину, городу и всему на свете.
— Тегоан, — окликнул его ленд-лорд, и тон его голоса заставил Тегги чуть-чуть притормозить, — захватите с собой большой камень, когда пойдете завтра на казнь.
— Что?
— Камень, — отчетливо, почти по слогам произнес лорд, отрываясь от окна и подходя к художнику, — будьте милосердны к своему другу и бросайте метко. Ему же будет лучше умереть с первого — вашего — удара.
— Вы чудовище.
Он не был уверен, что сказал это вслух, возможно, подумал лишь, но достаточно красноречив в любом случае был взгляд. Гиссамин печально улыбнулся, пожимая плечами. И это была первая улыбка, которую Тегоан мог назвать искренней, за все время знакомства с лордом.
— Возможно. Но завтра вы столкнетесь с сотнями чудовищ, которые, в отличие от меня, никогда прежде не снимали своих масок перед вами.
========== По сердцу ==========
Высокородных казнили ничуть не реже, чем всех остальных.
В Нэреине-на-Велде казни редкостью вообще не были. Всегда находился кто-то, кому очень, позарез нужно было что-то украсть, кого-то изнасиловать или убить. Конечно, никто не стал бы казнить мужа, застукавшего жену с любовником и зарезавшего обоих, или отца, отправившего к праотцам обесчещенную дочь или проигравшегося сына. Закон есть закон, но не зря же на одной из стен городского судейского собрания начертано на семи языках Поднебесья изречение, перечисляющее достоинства и благодеяния земной жизни. И «семейные ценности» по счету идут вторыми — после подчинения Всевышнему.
Воинский суд, обеспечивающий соблюдение законов воинским сословием, пекся о семейных ценностях не меньше общего городского. И потому решал вопросы исключительно за закрытыми дверями, что делало как заседания, так и казни скучными будничными процедурами, рутиной, лишенной всякой зрелищности.
Вольный город, а также его чиновники, судьи, Дозор и, в конечном итоге, все поголовно жители зависели от столетиями складывавшегося образа жизни. Явившиеся из ниоткуда чужаки, решившие покуситься на святое — вроде игорных домов или портовых складов контрабанды — наносили удар всем глубинным устоям Нэреина.
Горожане были до крайности возмущены.
