Следующие несколько камней рассекли ему бровь, ухо, попали в скулу. Земля вокруг столба за мгновения была забрызгана кровью. Тегги не выдержал, отвернулся, зажмурившись, но и не смотреть не мог. Поглядывал из-под руки, задыхаясь от рыданий, способный только стонать и выть, и не имеющий права даже на это. Причастившаяся кровью, толпа растерзала бы и за меньшее.
— Да! Еще! — ревел какой-то здоровяк рядом. Только подоспевшие зеваки охотно пробивались в первые ряды. Камни то летели градом, то по одному, ударяли в землю, взбивая пыль и грязь. Шумно ругались извозчики, вынужденные объезжать площадь с другой стороны. Переговаривались наблюдающие казнь торговцы. За этим шумом редкие стоны Мартсуэля после особо меткого попадания камня даже не были слышны.
Под безразличными взглядами покупателей рынка, под криками беснующихся святош, под пасмурным небом погибал в муках, не в силах прикрыть от ударов камней хотя бы лицо, лучший друг Тегоана.
Самый близкий. Самый любимый. Если бы у Тегги хватило смелости ринуться вперед, загородить его собой, и будь что будет — принять смерть вдвоем не так страшно, пополам ничто не больно!
Камни летели, попадая в цель, падая рядом. Льняные волосы Варини слиплись от льющейся крови, упали на лицо. Он лишь иногда вздрагивал и уже почти не издавал звуков. Тегги не мог больше стоять, не делая ничего. Он бросился перед толпой, схватил за руку самого неугомонного палача:
— Успокойтесь уже! Он получил свое. Самим не стыдно? Добивать не обязательно. Он ведь наказан!
Но вместо ожидаемой в ответ ругани или хоть каких-то слов Тегоан схлопотал камнем, зажатым в чьей-то безжалостной и крепкой руке, по лбу, носу и наискось по груди.
Этого оказалось достаточно, чтобы припасть на колено, быть едва не затоптанным сверху, и только остаться в силах видеть — лучше было бы потерять сознание — как сначала еще вздрагивает от ударов Марси, а потом перестает, как безвольно свешивается на израненную грудь его окровавленная голова.
Толпа плевалась, улюлюкала, шумела. Изредка тут и там раздавались восклицания, долженствующие свидетельствовать о набожности издающего их. Храмовник с прижатым к груди посохом, белый как полотно, изредка вздымал руки к небу, произнося дрожащим голосом нараспев самые короткие стихи из Писания. На большее его, кажется, не хватало.
Тегги с трудом встал на ноги, огляделся — все, что он видел, так это спины, спины, и только где-то там, за ними — позорный столб, где минуту назад умирал его друг.
Его окликнул сзади Юстиан. Тегги не нашел сил ответить. Повел плечом, давая понять, что услышал.
Шатающийся, в пыльном кафтане, с всклокоченными волосами, Юстиан выглядел ничуть не лучше него самого. Глаза у него были красные и больные. Увидев Тегги, он охнул и ринулся навстречу. Прижал к его носу свой шарф, мгновенно напитавшийся кровью, подхватил под руку, отволок в сторону.
И только там, увидев, что палачи расходятся один за другим, на Эделя навалилось неумолимое, страшное осознание, пронзившее сердце. Все кончилось. Теперь точно все.
— Он умер, — прошептал хрипло Тегоан, глядя сквозь друга, — он ведь умер?
— Да, — глотая пыль и слезы, подтвердил Юстиан, оглядывая прорехи на одежде художника, — тебе прилично досталось. Может, лучше перевязку сделать?
— Отведи меня к нему. На минуту.
Над распростертым по земле телом скучающий гарнизонный медик о чем-то беседовал с главой Дозора. Сосредоточенный, пересчитывал окровавленные камни придворный жрец.
«Наверное, им важно, с которого по счету удара он умер».
Тегоан не чувствовал ничего. Слезы, страх, гнев, отчаяние — все это закончилось. Оставалась лишь бесконечная усталость, и вместе с тем — отрешенное созерцание. Он смотрел на тело Марси в следах от града ударов и запоминал; впитывал детали окружающей действительности, одну за другой впечатывая картинки в память. Вот штандарт Дозора. Вот спит пес под ним, а под левой лапой его кость. Вот будка пса. Разбитый горшок и черепки в пыли. Столб с цепями. Трое или четверо зевак в палатке торговца вином…
Бесновавшаяся мгновения назад толпа уже разбрелась по рынку, утирая пот со лбов и весело переговариваясь. Беседовали торговцы о падении нравов. Медик, захлопывающий книгу учета казненных — повешенных, четвертованных, утопленных, сброшенных с башен, ушел, его место занял мастер-анатом, как жадный коршун, поджидающий своего часа.
— Это благородный господин, — увещевал его храмовник, тщетно пытаясь преградить дорогу.
— Он же казнен за прелюбодеяние и разврат!
— Он понес свою кару, но его должно похоронить без расчленения.
— А я и не буду, — пробормотал анатом, потирая руки и поглядывая на место казни, — потрошение вовсе не то же, что расчленение…
Братья Эльмини, державшиеся в стороне от художников, рванулись отбивать тело своего зятя с прытью, вызванной больше собственническими чувствами их народа.
— Это издевательство над мертвым! — крикнул один из них, — войска введут, трупами завалишься, чего здесь трешься?
