Казалось бы все просто. Но борозда, в которой ты копаешься – длиной в бесконечность. Идет дождик, и глинистая земля, из которой ты выковыриваешь картошку, превращается в холодное скользкое месиво. Руки, даже в перчатках, дико мерзнут. Куртка или телогрейка промокают насквозь, и на ветру зубы вскоре начинают стучать от холода. Если ты простудился, то «откосить» от работы по состоянию здоровья можно только при температуре свыше 38. Если обнаруживается, что температура в пределах 37.0 – 38.0, то получаешь горсть таблеток и снова идешь в поле.
В принципе, в Советском Союзе были и картофелеуборочные комбайны. Но считалось, что картошка при уборке комбайном получается «битой», а потом быстро гниет. Посему советский студент и был определен партией и правительством в оптимальное картофелеуборочное приспособление. Что же касается трогательной заботы о том, чтобы картошка не сгнила, то об этом чуть ниже.
Кормили нас «на картошке» сносно. В смысле сытно. Дефицита картофеля на кухне при характере нашего основного занятия не наблюдалось. Кроме того, принимающий нас колхоз расщедрился и пустил для студентов на мясо несколько престарелых жилистых буренок. Но были еще и сердобольные родители, которые по выходным возили из Москвы для любимых чад почти за сто пятьдесят километров всякие домашние вкусности и советские деликатесы.
Появление на размытой проселочной дороге убыточного колхоза черного лимузина-«членовоза» партийного босса Дмитриева, привезшего чем подкормиться любимой доче, по эффекту было сродни посадке летающей тарелки на сиротливое колхозное поле. А выгружаемые из объемистого багажника невиданные тогда в свободной продаже ананасы и прочая почти снейдерсовская партхозснедь имели и вовсе характер мерцающего пустынного миража.
Тем, что привозили родители, скорее закусывали, чем просто набивали живот (в животе же, медленно как у крокодила, переваривалась жилистая и мосластая колхозная корова). А пили изрядно, благо климат и молодость располагали. Вторая наша поездка «на картошку» (первая трудовая повинность этого рода отбывалась по окончании первого курса, вторая – соответственно, после второго при переходе на третий) совпала с горбачевскими антиалкогольными строгостями. Из окрестных колхозных магазинов исчезла даже мерзкая калужская водка (к тому времени я уже отбросил свой школьный винно-коньячный снобизм и, как и все советское студенчество, перешел на пиво и водку, не брезгуя даже сделанными из сучков и задоринок ее горлодеристыми региональными разновидностями).
За водкой приходилось посылать с оказией гонцов в Москву, которые ездили туда на пару дней по всяким там формальным надобностям. Гонцов снабжали вскладчину деньгами, и они на обратном пути привозили в рюкзаках по 15-20 бутылок водки, которые, дабы не быть конфискованными сопровождавшими нас на картошке преподавателями, прятались в леске за пару километров от нашего базового лагеря и покрывались для маскировки хвойным ветвями. Был день, когда одновременно съехались порядка пяти гонцов и снесли в одно место в лесу свой бесценный хрупкий груз.
Ночью, когда преподаватели уже уснули, с фонариками и факелами, воодушевленные что твои деревенские парубки на майдане, мы шествием отправились за
Пару слов о проявленной заботе о том, чтобы «картошка не сгнила, и народ накормлен остался». Незадолго до нашего отъезда в Москву, в начале октября, когда уже вот-вот должны были ударить заморозки, мы обратили внимание на то, что местные трактористы перестали вывозить с полей мешки с собранной нами картошкой. Когда мы им сказали, что пропадет ведь картошка, померзнет, то получили такой ответ: «Не, не пропадет. Свою пользу поимеет. На запах мороженной картопли кабаны из леса выходят. Тут наш председатель колхоза их и стреляет».
Работа в стройотряде также была обязательным номером в советской студенческой программе. Также как и от картошки и овощебазы, «откосить» от нее как от жанра было невозможно. Но в рамках жанра предполагалась вариативность, позволявшая студентам рассчитывать свои трудовые усилия.
