Мне неожиданно везет, во всяком случае, я так решаю, что везет. Я уже собралась прекратить это безобразие, отойти в сторону, когда один дедок, что стоит впереди и возится минут пять с получением пенсии, вдруг оборачивается ко мне и просит:
– Доченька, помоги, пожалуйста. Не вы ходит никак.
«Вот она, птица счастья!» – думаю я, и сердце мое обмирает от предчувствия, что сейчас произойдет нечто страшное, но желанное.
– Конечно, дедушка. Называйте пин-код.
Дрожащей рукой дедок протягивает листок с записанными цифрами.
– Сколько будем снимать?
– Двенадцать тысяч, – говорит дедок.
Банкомат начинает шуршать, отсчитывая деньги. Шуршит долго, за это время я бы успела пальцами пересчитать не двенадцать, а сто двадцать тысяч.
Я вручаю дедку тоненькую пачку тысячных купюр. Пока он проверяет, не смухлевал ли банкомат, я успеваю посмотреть баланс. На карточке деда осталось 260 рублей.
Чтоб ты скис, товарищ пенсионер! С такими инвесторами я кредит никогда не погашу.
Отступаю в сторону и думаю, смогла бы я совершить это преступление или не смогла? Скорее, нет. И не потому, что я жалостливая или боюсь, что меня замучает совесть, как Родиона Раскольникова, – вовсе нет. Фишка в том, что я приготовила себя для большого дела, мне нельзя размениваться. За убийство, причем умышленное убийство, светит такой срок, что мама не горюй. Но я не собираюсь прятаться или подаваться в бега. Наоборот, сама явлюсь в полицию и сделаю заявление. Лучше бы под камеры корреспондентов и журналистов, но это как получится. Пусть все видят – я не боюсь Корейца, я скрутила его в бараний рог. Тьфу ты, в какой рог? Я отправила его на тот свет.
Не успеваю до конца развить эту мысль, как замечаю мальчика, ну того самого шибздика, которого видела во дворе вражьего дома. Он появляется из-за угла «сталинки» номер девять. На нем солнцезащитные очки, белые джинсы и та же полосатая рубаха. И еще я обращаю внимание на сандалии из тонкой кожи с плетеными ремешками. Однажды я видела такие в «Лаванде». Стояла, разинув рот, и смотрела то на сандалии, то на их ценник. Сейчас уже не помню, что меня поразило сильнее.
Шибздик шагает, покачивая плечами, направляется в сторону корабельного рынка. Когда проходит мимо меня, даже не поворачивает голову, не косит глаза в мою сторону, как будто я не я, а пустое место. Обидно.
Росточка он небольшого, но стройный, как Аполлон, что торчит в нише на Графской пристани, только этот Аполлончик в таком наряде, как будто его вывели на подиум. Откуда он взялся такой?
Я спрашиваю пенсионера, которому помогала снять деньги:
– Дедушка, вы не знаете, кто этот мальчик?
– Вон тот, что ли? Та это сын Корейца, – отвечает пенсионер. – Придурошный, – крутит он пальцем у виска.
Я отступаю в тень каштана. Десять утра, а солнце уже палит, как через увеличилку, – у меня вся шея мокрая. Я опираюсь локтями на деревянный штакетник, огораживающий крохотный палисадник, и наблюдаю за шибздиком.
Странно, людей он как будто не видит, зато пялится на стены домов, на открытые окна первых этажей, занавешенные выцветшими тряпками, иногда он останавливается и внимательно рассматривает крохотные клумбы, разбитые под окнами и заросшие сорняками. Не понимаю, что там может быть интересного? Я забрасываю сумку на плечо и отправляюсь следом за шибздиком. Надо с ним познакомиться и выйти через сына на папочку, на моего врага Корейца.
Я как будто превращаюсь в кошку, которая учуяла мышь. Я еще толком не вижу эту мышку, не ощущаю ее запаха, просто услышала шорох, а внутри у меня – бац! – взвелась пружина. Я готова к прыжку.
Но вида не подаю, иду прогулочным шагом, вроде гуляю. Он остановится, и я торможу, стою, рассматриваю желтую стену пятиэтажки, делаю вид, что изучаю табличку, на которой красивыми буквами выведено: «Улица Рабочая, дом № 5». Если спросят: какого лешего я пялюсь на эту табличку, отвечу: «Граждане, это не табличка, это гениальное произведение, покруче „Черного квадрата“ Малевича, что висит в Третьяковской галерее».
Я так увлекаюсь изучением настенного шедевра, что едва не теряю след шибздика. Пару секунд назад он был в двадцати шагах от меня, и вдруг – на́ тебе, пусто. Где он? В магазине?
Точно, стоит уже на кассе и расплачивается карточкой «МИР» за большущую пачку чипсов.
Выйдя на улицу, открывает пачку и запихивает чипсы в рот, прямо горстями. Странно. Может, его голодом морят?
Шибздик направляется в сторону сквера имени полярника Ивана Папанина. Я догоняю его и трогаю за руку:
– Привет, красавчик! Где брал такие чипсы? С лобстерами, мои любимые. Угости, если не жалко.
У рыбок, у птичек и прочей мелюзги есть такой защитный рефлекс – они шарахаются от всего неожиданного, будь то мышиный писк или мелькнувшая тень. Вот и шибздик, оказывается, такой же, он вздрагивает от моих слов и юркает в открытую дверь кондитерской лавки. Проскакивает между свисающими полосками штор, они даже не успевают шелохнуться.
Я – за ним. Внутри тесно, как на кухне нашей «хрущевки». Шибздик жмется в уголок, делает вид, что рассматривает витрину, заваленную конфетами и шоколадками.
