– Вот представь, – рассказываю я Тёме. – Стою в туннеле, прижавшись спиной к стене, перед самым носом пролетают вагоны электрички. От них такой ветер, что мои щеки болтаются, как тряпки. Я удерживаю ладонями подол платья, иначе его затянет вперед, а там какая-нибудь подножка – цап, и мне конец. Только кровавые ошметки по стенам.
– Зачем ты это делала?! – испуганным голосом спрашивает Тёма.
– Хотела проверить, не обделаюсь ли я от страха?
– Я тоже хочу проверить, – говорит Тёма. – Отведи меня в туннель.
Я молчу. Рассматриваю белые дома на противоположной стороне Южной бухты. Думаю о том, что это будет хороший финал – поставить Тёму в туннель перед летящей электричкой, а потом легонько подтолкнуть его. Чуть-чуть.
Но сейчас я к этому не готова, нужно привыкнуть к мысли, что убивать придется не Корейца, а его сына, который к папиным проделкам отношения не имеет, он просто выбран в качестве сакральной жертвы. Да, я проделаю с Тёмой такую штуку, но в другой раз, позже. Без нужного настроя у меня рука не поднимется. Итак, я беру три дня на мобилизацию внутренних сил.
– Через три дня. По рукам! – протягиваю Тёме свою ладонь.
– Тогда давай просто спустимся. Я хочу постоять на рельсах.
– Это можно, – соглашаюсь я.
Мы перелезаем через парапет, протискиваемся сквозь деревца туи, густо высаженные на краю обрыва, и по узеньким ступенькам, отлитым из бетона, спускаемся по крутому склону. Я иду впереди, Тёма за мной. Неожиданно ступеньки обрываются, как будто их топором отрубили, – а дальше вертикальная скала. До рельсов еще далеко, как с крыши «хрущевки» до земли. Можно поискать обходной путь. Я присматриваюсь, прикидываю и тут слышу крик Тёмы. Оборачиваюсь. Два дядьки подхватывают Тёму за руки и выдергивают наверх. Потом один дядька, с Тёмой под мышкой, быстро исчезает за туями, а второй тянется ко мне.
– Давай руку, – предлагает он.
Я не собираюсь его слушать. Тогда он хватает меня за волосы и тащит за собой.
Через десять минут я оказываюсь в районном отделении полиции.
В окошке дежурного я вижу молодого парня в полицейской форме. Перед ним лежит раскрытый журнал, на одной половинке журнала – горсть семечек, на другой – горсть шелухи. Мужчина, который приводит меня в участок, видимо, свой человек в этом заведении. С дежурным он только обменивается взглядами, а меня без лишних церемоний заводит в кабинет в самом конце коридора. А в кабинете четыре стола, но только за одним сидит мужчина в гражданской одежде. Не знаю, как называется его должность, но, думаю, он полицейский, который ведет дознание.
Лицо у этого полицейского дознавателя недовольное. Похоже, он приготовился выпить чаю. Тут открытая пачка заварки «Ахмад», печенье на блюдечке, вижу, как из носика электрочайника лениво поднимается струйка пара, – наверное, только закипел.
Меня усаживают на стул возле зарешеченного окна, а мужчины вдалеке о чем-то перешептываются.
Потом мы остаемся с полицейским дознавателем один на один.
– Фамилия, имя, отчество? – спрашивает он, разглаживая ребром ладони чистый лист бумаги.
– Артемьева Светлана Николаевна, – говорю я.
– Возраст?
– Чего?
– Полных лет сколько? – спрашивает он.
– Пятнадцать.
Дознаватель поднимает голову, смотрит на меня застывшим взглядом, даже не моргнет. У него желтые глаза, как у волка в программе «Animal Planet», которая идет по 46-му каналу. У него подрагивают ноздри. Мне кажется, он принюхивается ко мне.
– Точно? – переспрашивает дознаватель. – Выглядишь старше.
Я пожимаю плечами.
– Родители.
– Чего?
– Отец есть?
Я киваю.
– Не слышу!
– Есть.
– Где работает?
Я набираю в грудь побольше воздуха и четко рапортую:
– В десятой колонии строгого режима, в Тверской области. Осужден по статье двести двадцать восьмой точка один Уголовного кодекса Российской Федерации!
Полицейский дознаватель снова отрывается от писанины и гипнотизирует меня своим волчьим взглядом.
– Понятно, – ворчит он, обнажая хищные зубы, – яблоко от яблони…
После допроса меня отправляют в небольшое помещение, отгороженное от коридора решеткой. Чуть позже я узнаю́, что оно называется «обезьянником». Все правильно, мы сидим в клетке на пару с пожилой женщиной, как две макаки – старая и молодая. Только зрителей нет, никто не бросает нам бананы или конфеты в обертке, чтобы посмотреть, как мы справимся с фантиками.
Женщине примерно лет сорок с хвостиком, как моей маме. Только мама худая, а грудь у мамы четвертого размера, а эта тетенька сверху донизу одинакового диаметра, в два обхвата.
– Меня Тамарой зовут, – представляется женщина.
– А я Света.
– За что тебя? – спрашивает Тамара.
– Не знаю.
– Молодец, – одобряет она. – Так и держи марку. Ничего не видела, ничего не знаю. У этих байстрюков нераскрытых дел – во́. – Она проводит ладонью на уровне бровей. – Они сейчас навесят на тебя всё подряд, а начальству отчитаются, что раскрываемость девяносто девять процентов.
