Едва открываю дверь нашей квартиры, как изнутри вырываются клубы дыма. Даже не дыма, а какого-то смрада, сизого и горького, словно из трубы котельной. Неужели пожар? Я врываюсь в коридор, в комнату. Потом лечу на кухню, потому что оттуда доносится какой-то треск. Так и есть: на плите стоит раскаленная сковородка, а на ней плавится здоровенная гора чего-то бесформенного. Эта гадость потрескивает, из нее выпархивают огненные хвостики, и черный дым валит в потолок. Я перекрываю газ и распахиваю окно. Потом захожу в большую комнату.
Мама спит на тахте; рот у нее открыт, одна рука свесилась до пола. В этой комнате я тоже открываю окно и начинаю тормошить маму. Даже не знаю, в сознании она или нет. Оказывается, в сознании. Мама опускает ноги, садится. Ей нужно опереться ладонями о тахту, чтобы держать равновесие. Мама смотрит на меня и сонно моргает, как будто старается понять, что происходит и кто это стоит перед ней и ругается на чем свет стоит. Потом бормочет:
– Светка, ты, что ли? Ты чего воздух портишь?
Разговаривать с ней бесполезно, ругаться тоже.
Я ухожу в свою комнату и начинаю злиться на весь земной шар. Во-первых, на маму, на ее беспробудное пьянство. Вот сегодня могла запросто сжечь нашу квартиру. Все бы сгорело – и наша мебель, и документы, и мой компьютер. А мама? Она бы тоже сгорела или задохнулась в этом жутком дыму. Нет, только не это. Пусть все сгорит, только не мама. Мне очень ее жалко. Да, я злюсь на нее, но вот на секунду представила, что мамы не станет, – и у меня сразу горло перекрылось каким-то комом, дышать нечем.
Еще я злюсь на Тёму. Из-за него я загремела в полицейский участок. Поэтому шлю на Тёмину ухоженную голову тысячу проклятий. Чтоб он треснул, этот маленький шибздик.
Но главная причина всех моих несчастий – это Кореец. Я должна сейчас успокоиться и решить, как действовать дальше. Могу я отказаться от мести? В принципе, могу, но это значит смириться со всем, что с нами произошло. Это значит оставаться во всей этой гадости, которая окружает меня. А в это время Кореец будет разгуливать по улицам своей Бельгии и наслаждаться жизнью. Если я не отомщу Корейцу самым безжалостным образом, это просто докажет, что я слабачка! Жалкий человечишка, которому место на помойке.
А разве можно жить с сознанием того, что ты ничтожество?
Нет, только месть. И самый реальный вариант мести тот, что пришел мне в голову в сквере имени Папанина. Надо сделать Тёму ритуальной жертвой. Если Тёма действительно единственное живое существо, ради которого живет Кореец, тогда Тёмина смерть должна утащить Корейца за собой. На тот свет.
Только мне нужно хорошенько настроиться, разозлиться до такой злости, чтобы не осталось ни грамма жалости, ни капельки сомнений. И тогда совершится то, что положено, – восторжествует справедливость.
В этих раздумьях проходит весь вечер.
Уже двенадцатый час ночи. Я чищу зубы, умываюсь и сажусь на кровать. Мне бы сейчас лечь, но я знаю, что не усну. Я поджимаю ноги так, что колени почти касаются подбородка. Продолжаю думать об одном и том же – наверное, уже по сотому кругу пошла. Мне почему-то кажется: если правильно разложить детали, то в конце концов все встанет на свои места и уравновесится. На одной тарелочке весов будет моя совесть, на другой – мой будущий ужасный поступок.
Но сейчас мысли петляют и путаются. Не успеваю додумать одну, как в голове что-то вздрагивает, и незавершенная конструкция рушится; я хватаюсь за следующую мыслишку, но ее постигает та же участь: она превращается в мусор. В результате у меня полная голова всякого хлама. Я пробую физически напрячь свои извилины, чтобы заставить их работать. Для этого надуваю щеки, пыжусь до посинения, но все без толку – в мозгах непроходимая свалка. Там уже никакая мысль не проползет, даже на пузе.
Стены комнаты плывут перед глазами, а общее состояние такое, как будто из меня выжали все соки. Ну да, сейчас на кровати сижу не я, а мой сухой остаток; сидит этот заморыш с поджатыми ногами и не мигая смотрит на люстру.
Так я и засыпаю, сидя. А далеко за полночь обнаруживаю себя в неудобной позе, с затекшей правой рукой. В комнате горит свет, но вставать и делать два шага к выключателю нет никакого желания. Кое-как я примащиваюсь на подушке и проваливаюсь в сон.
Утром меня будит звук голосов, который доносится из коридора. Спокойный тон разговора перерастает в перебранку, и вскоре там затевается такая бурная ссора, что может поднять на ноги весь дом. Оказывается, заявился Денис. Он пришел пробовать гуся, которого вчера где-то раздобыл и принес, чтобы мама приготовила. Но гусь благополучно сгорел, и, судя по крику, это не очень нравится Денису. Потом голоса затихают, наступает перемирие. Хлопает входная дверь – это мама убегает за пивом.
Вот недаром говорят, что утро вечера мудренее. Именно утром в мою голову приходит свежая мысль. Прежде чем отправить шибздика на тот свет, я должна вытянуть из этого богатенького сыночка деньги, чтобы мама могла погасить кредит и спокойно жить в нашей квартире, пока я и папа будем отбывать наказание в тюрьме.
