Когда Поли закончила историю о жабе и трех древесных лягушках, Снейк еще раз осмотрела ребятишек и с удовлетворением отметила, что ни у одного из них не выступила сыпь, не вспухла кожа – и вообще не проявилось никакой аллергической реакции.
– И жаба уже не хотела уметь лазить по деревьям, – заключила Поли. – Все, сказке конец. А теперь по домам. Вы все вели себя просто прекрасно.
Они умчались стайкой, визжа и квакая. Поли вздохнула и расслабленно потянулась.
– Надеюсь, настоящие лягушки не подумают, что пришел их брачный сезон, – в такое-то время года. А то, гляди, заполонят весь лагерь.
– Настоящий артист может сотворить чудо, – сказала Снейк.
– Артист! – фыркнула Поли и начала закатывать рукав.
– Ты просто прирожденный менестрель.
– Сказительница – да, возможно. Но только не менестрель.
– Почему?
– У меня плохой слух. Я не могу петь.
– Большинство менестрелей, которых мне доводилось слышать, не в состоянии складно придумать историю. У тебя настоящий дар.
Снейк приготовила инокулятор и прижала его к бархатистой коже Поли. На тоненьких иголочках дрожали, переливаясь, капельки вакцины.
– Ты уверена, что тебе не помешает шрам на таком месте? – вдруг спросила Снейк.
– Нет, а почему он должен мне помешать?
– У тебя такая красивая кожа, что мне жаль оставлять на ней рубец. – Снейк показала Поли свою свободную руку, испещренную многочисленными шрамами. – Я даже завидую тебе немножко.
Поли похлопала Снейк по плечу – так же ласково, как Грам, только чуть более твердо и с большей силой.
– Ты должна гордиться своими шрамами. Я вот тоже буду гордиться шрамом, который ты мне оставишь. Каждый, кто увидит его, сразу поймет, что я встречалась с целительницей.
И Снейк нехотя вдавила иголки инокулятора в руку Поли.
Дневную жару Снейк переждала в палатке, отдыхая – как и все в лагере. Она уже написала письмо для Ао – и ей решительно нечего было делать, нечего паковать. У нее ничего не осталось, ровным счетом ничего. Бельчонок понесет только свое собственное седло, так как основа оказалась неповрежденной и Снейк удалось залатать кожу. Кроме этого у нее оставалась только одежда, надетая на нее, да кожаный саквояж с Дымкой, Песком и уродливой песчаной гадюкой в отделении, прежде принадлежавшем Травке.
Несмотря на жару, Снейк опустила клапаны палатки и открыла два нижних отделения саквояжа. Дымка вытекла словно ручеек, подняв голову и раздувая капюшон, высовывая язычок, словно проверяя незнакомую обстановку. Песок, в своей обычной манере, лениво перевалился через край. Наблюдая, как они скользят сквозь теплый полумрак, освещенные лишь слабым голубоватым светом биолюминисцентной лампы, бликами вспыхивавшими на их чешуйках, Снейк думала о том, что бы произошло, если бы сумасшедший напал на лагерь, когда она была у себя. Если бы змеи были в саквояже, он мог бы вползти незамеченным, ибо Снейк спала тяжелым беспробудным сном, еще не придя в себя после укуса гадюки. Безумец мог ударить ее чем-нибудь по голове и начать рыться и уничтожать все, что попадется под руку. Снейк все-таки было неясно, зачем сумасшедшему понадобилось столь методично уничтожать вещь за вещью – если он, конечно, не искал что-то определенное, – но тогда это напрочь исключало версию сумасшествия. Карты ее ничем не отличались от тех карт, что носили с собой практически все жители пустыни. Она бы позволила всякому, кто попросил, перерисовать их. Карты были очень важны, но вполне доступны. Журнал же представлял ценность исключительно для одной Снейк. Она даже пожалела, что сумасшедший напал на лагерь в ее отсутствие, ибо, открой он кожаный саквояж, ему уже никогда бы не удалось разорить ничей лагерь. Снейк не понравилось кровожадное удовольствие, охватившее ее при этой мысли, однако это было именно то, что она чувствовала.
Песок вполз к ней на колени и обвился вокруг запястья тяжелым массивным браслетом. Он смотрелся в такой позе гораздо лучше несколько лет назад – когда был гораздо меньше в размерах. Спустя несколько секунд и Дымка скользнула вверх по талии Снейк, чтобы устроиться на ее плечах.
В прежние добрые времена картину завершала Травка, обвивавшаяся вокруг шеи Снейк живым изумрудным ожерельем.
– Снейк, к тебе можно? Это не опасно? – Грам даже не осмелилась просунуть нос через клапан палатки.
– Нет, не опасно. Если ты, конечно, не боишься. Мне убрать их?
– Ну… Нет, не надо.
Грам бочком протиснулась через вход, плечом отодвинув полог. Руки у нее были полны всякой всячины. Пока глаза ее привыкали к полумраку, она стояла не шевелясь.
– Все в порядке, – ободрила ее Снейк. – Они оба со мной.
Моргая, Грам подошла ближе. Она положила рядом с седлом одеяла, бурдюк для воды, небольшой котелок.
– Поли собирает провизию, – сказала она. – Конечно, это не возместит тебе ущерба, но…
– Грам, я ведь еще даже не расплатилась с тобой за Бельчонка.
– А ты ничего мне и не должна. – Грам ухмыльнулась. – Я же тебе уже все сказала по этому поводу.
– Это будет нечестной игрой с моей стороны.
– Ничего. Приезжай к нам весной – и увидишь чудных полосатых жеребяток. Я это чувствую.
