– Теперь это твоя картина, распоряжайся ей, как угодно, – пожал плечами Сандерс.
Над чашками курился парок. За окном тучи нехотя расходились по сторонам, открывая синее исподнее неба, но выглянувшее солнце не могло рассеять вечные ноябрьские сумерки. Где-то, возможно этажом или двумя ниже, громко выла собака, со двора доносился гул выезжающего автомобиля. Привычные любому горожанину звуки смешивались в единый шум, от которого у Романа обычно очень быстро появлялось чувство постоянного зуда в ушах. Но сегодня он был слишком задумчив, чтобы обращать на такие мелочи внимания.
Вика так и не повесила его картину, взяла с собой, не прекращая рассматривать. Удалось ли ему передать то, что он хотел? Смог ли выразить свое восхищение этим на первый взгляд неуютным уголком планеты под названием Набережная улица? А главное, правильно ли расставил своих тайных агентов? Прежде Роману ни разу не приходилось рисовать подобные картины. Он следовал строгим инструкциям, записанным давным-давно немецким профессором медицины, но не переставал сомневаться: все ли так? А задавать напрямую вопрос опасался, поэтому только глотал обжигающий каркаде без сахара да косился на Викторию.
– Знаешь, – вдруг сказала она, – тебе удалось.
– Что? – дернулся Сандерс.
– Такой грустный пейзаж… такой, слякотный, что ли? Но вот смотрю я на него, и почему-то на душе становиться также тепло, как тогда, когда у меня был тот яркий средиземноморский домик. Какая-то умиротворенность приходит.
– Так и было задумано, – про себя облегченно выдохнул мужчина.
– Почему ты не рисуешь нормальные картины? – отложив подарок подальше от жирного пирожного с кремом и прочих не слишком сочетающихся с высоким искусством предметов, снова спросила Виктория. – Например, вот такие? По мне, это не хуже всяких головастых котов и героиновых ежиков.
– Вот мы и пришли, – грустно хмыкнул Роман.
– Куда?
– Открою тебе небольшую тайну. Все художники худо-бедно умеют рисовать так называемые «нормальные картины». Более того, большинство из них способно набросать рыбу или скрипку такими, какие те есть на самом деле. Но почему-то существует огромное количество различных художественных направлений: футуризм, пунтуализм, экспрессионизм, импрессионизм, примитивизм, супрематизм… до фига, короче. Кто-то рисует явными мазками, кто-то раскладывает пространство на отдельные фрагменты, а потом располагает их на одной плоскости, как Пикассо. Или тот же ван Эйк, который в мельчайших подробностях выписывал каждую деталь одеяния или украшения святых, но вот самих героев изображал весьма поверхностно. Когда ты произносишь «нормальная картина», это все равно, что сказать… не знаю… «Нормальный цвет волос». Или «нормальный сорт сыра». Это абсолютная нелепость. И, отвечая на твой вопрос, я не рисую подобные картины из-за того, что не вижу в них потребности, раз. И два: таких пейзажей на рынке полно.
– А ты хочешь выпендриться, – подсказала Вика.
– Выделиться, – подкорректировал ее мужчина. – Прошу, давай на этом закончим. Серьезно. Ты можешь сколь угодно критиковать мои работы, но прошу, не указывай мне, что делать. Уверяю тебя, и без тебя хватает людей, твердящих мне о подобного рода глупостях.
Словно ставя окончательную точку в споре, Роман поднялся со стула и направился к раковине отмывать чашку.
– Тогда почему ты прячешь картины на чердаке? – догнал его вопрос.
– О чем ты? – попытался прикинуться дурачком художник.
– Я видела. Ты работал, мне было скучно. Я решила обследовать дом, и нашла твой тайник. Это ведь тайник, не так ли?
– Это хлам… просто хлам. Неудавшиеся проекты. – Новая ложь.
– Мне так не кажется. – А порой Вика могла быть не только колючей, но и очень надоедливой. – Среди них были очень красивые портреты и пейзажи. Девочка на путях… твоя сестра, так ведь?
– К чему этот допрос? – не выдержал Сандерс. – Чего ты добиваешься?
– Да ничего. Просто пытаюсь узнать тебя получше. Ты столько раз повторял, что не собираешься растрачивать себя на обычные рисунки, а сам хранишь взаперти целый музей. Это как-то странно, не находишь? Ты будто… ведешь двойную жизнь. Как шпион или вроде того. На людях один, а наедине с собою совсем другой.
– Разве не все люди таковы? Мы все носим маски, все притворяемся в той или иной степени, – пошел в атаку мужчина.
– Я – нет. Если мне что-то не нравится, я говорю об этом открыто. Ты знаешь о том, что произошло со мной, знаешь о моих панических атаках. Но мне кажется, нечто подобное происходит с тобой. Только ты предпочитаешь прятать ту часть себя, которая нуждается в помощи. Не кричишь, не просишь спасти тебя, а просто уходишь куда-то. Твои картины. Те, что на чердаке. Они…
– Более настоящие? Ты это хочешь сказать? – подсказал Роман. – Более Александровские? Какие?
– Содержательнее, чем вся твои искусственные кости и пустые аквариумы. В них есть ты. В них есть жизнь. Что-то настоящее, что трогает. Не вызывает вопросы, не заставляет анализировать увиденное, а просто, по человечески трогает.
– Знаешь, Вик, этот разговор бесполезен. Спасибо за чай, можешь не провожать.
