— Решено, — ударил посохом об землю дух-ледяник, который по первому морозцу забирал лужи ледком, потом отвечал за гололед и наст. — Да глядите, не слишком ревностно присматривайте за смертной. Если она по зиме совсем перестанет поскальзываться и мерзнуть, сама что-нибудь заподозрит. Излишнее рвение тут ни к чему. Приглядим, поможем, если надо, будем рядом, чтобы, случись что, нас звать не пришлось… Ну и порадуем чем можем при случае, не без того… Это будет наша общая подопечная.
Охваченные чувством собственной значимости, довольные тем, что могут что-то сделать для хозяина, духи торжественно поклонились друг другу и разлетелись по лесу и городу. Надо же сообщить об этом решении собратьям.
Он не знал, как долго горит в этом вечном, неугасимом, жидком огне, продолжавшем свой бесконечный, мучительно медленный ток под тяжелыми сводами. Над ним многие сотни метров камня, который совсем рядом — и бесконечно далеко. А он сам — лишь дрейфующий в этом адском пламени островок обожженной плоти, в котором невесть как держится душа.
Он горел в нем так долго, что потерял счет времени — и само ощущение боли. Жар стал его сущностью и сутью.
Жидкий огонь заполнял легкие, внутренности, и он принял его, превратив в огонь своей ненависти, и теперь плыл в нем, как рыба плывет в воде — с той лишь разницей, что каждое продвижение на миллиметр было болезненно медленным — и беспощадным.
Они думали; что убили его: поместив сюда…
Нет Заточили. Извратили самую его суть, ударили по больному.
Заставили примириться с ненавистным жаром, слиться с ним.
Бога так легко не убить. Начинать нужно было не с тела… Но боги не умеют развеивать души других богов. Духи бы подсказали им, как это делается… но эти гордецы не стали бы даже спрашивать у духов.
Безгубый рот изогнулся в адской усмешке. Давным-давно выжженные глаза ничего не могли видеть — и все-таки видели. И бесконечное марево пламени, и черноту свода над ним.
Больше здесь, глубоко в земных недрах, не было ничего. Ни мрака, ни воздуха, ни тлена. Только жар и безостановочное движение в никуда.
Он в свое время многое выпытал у духов — в прямом смысле. И получил знания, которых не было ни у одного другого бога, даже у верховных. Вряд ли эти бестолковые порождения мира открыли бы этот секрет кому-то еще. Ему пришлось приложить немало сил к их убеждению.
Он научился убивать бессмертных.
В этом мире и впрямь не было ничего невозможного.
Но пока он заточен здесь, не имеет значения, знает он этот секрет или нет.
И вдруг обожженное, постоянно сгорающее и восстанавливающееся лицо поднялось над поверхностью магмы.
Он уставился пустыми глазницами в неожиданно высокий потолок, оплавленный жаром, в котором он плыл.
От неожиданности вдохнул в легкие, привыкшие к жидкому огню, горячий воздух, наполненный ядовитыми газами.
Эта новая боль едва его не доконала.
Он закричал — страшно, хрипло, обдирая и без того обожженные связки. В глотку начала медленно сочиться сукровица, заново забивая легкие. Оплавленные мышцы от напряжения стали лопаться, когда он судорожно дернул руками, пытаясь не то погрузиться вновь в жгучие глубины, не то вырваться из них… Он беспомощно барахтался в жидком огне и кричал от боли, к которой, как он думал, давно привык.
Он даже не знал, что этот крик услышат.
Ланеж, только-только спрыгнувший с Северного ветра на границе южного рубежа, замер на миг.
Что-то изменилось. Что-то неуловимое, пугающее пронеслось дрожью по спине. В воздухе пахнуло тревогой, отголоском беды…
Но через несколько мгновений все вернулось на свои места.
Будто ничего и не было.
Снежный бог чуть нахмурился. В этом ощущении было что-то знакомое, но что именно — он никак не мог уловить, слишком уж мимолетным оно оказалось.
Может, где-то на миг нарушилось равновесие, а затем восстановилось? Какой-то бог вспылил, призвал излишек силы в мир, а затем поспешно взял себя в руки? Такое бывает не так часто, но порой случается… отсюда и ощущение, что нечто подобное он уже испытывал?
Тревога пошла на убыль — тем более что вокруг воцарилась свойственная югу безмятежность.
Вот и хорошо.
Он привычно сосредоточился.
Почти весь выпавший снег растаял… Рановато.
Надо исправлять то, что он наделал своим внезапным отъездом.
Чем дальше к югу, тем больше уходил вперед Фтинори, осенний бог, увеличивая разделявшее их расстояние. Так было всегда — и это логично. Осень здесь долгая, благодатная. Зима — короткая, мягкая. И теперь шел последний день пребывания снежного бога на юге — на рубеже, дальше которого он уже не заходил.
