Не ощутить искренность Сулу было невозможно, как и не посочувствовать заблудившемуся весеннему богу. Можно было бы обвинить его во всем как подстрекателя… Но теперь каждый наконец признался себе: они сами во всем виноваты, сами предпочли поверить гневным словам, а не собственным глазам — потому что каждый страшился узреть собственное полотно и увидеть на нем то же самое.
— Тот же узор и те же пятна были на полотне твоей Сачирэ… и Сньора, — с тяжелым вздохом произнес Сулу.
Из груди Анихи вырвалось глухое рыдание. По мертвенно-бледным щекам побежали прозрачные капли. Он содрогнулся, сгорбился, словно мучительно заболело что-то в груди. Ударил по полу кулаком, словно пытаясь изгнать таким образом боль.
Не посочувствовать заблудившемуся богу в этот миг было невозможно. С полотном не поспоришь, все знали, что Сулу лишь вьет нити для судеб богов, но не ткет их.
…Сам виноват… и вправду, сам… И больнее всего сознавать, что Ланеж с самого начала был прав… Неужели он как бог настолько несовершенен?!
…Не столько как бог, сколько как покровитель.
Это он недоглядел за Сачирэ. Он благословил ее, тем самым дав Сньору свои собственные силы. Возможно, в ней он мог бы найти такую же наликаэ, как Ланеж — но с привычной беспечностью и праздностью держался поодаль. Если бы не тянул, если бы больше участвовал в ее жизни, если бы узнал ее мечты, устремления, желания, а не полагался на то, что теперь Сулу все устроит по своему разумению…
Обвинял Ланежа — а сам едва не пошел по пути Сньора! Глупец… Ведь совсем недавно он думал о том, что Мир даже полезно было бы пробудить, и подумаешь, что там сделается с людьми и духами!
Это он виноват, что Сачирэ…
Но ее больше нет. И как бы он ни злился на Ланежа, какие бы козни ни плел — она не вернется. И ее предательство не сотрется из его памяти.
Слезы чаще закапали — странного буроватого оттенка.
Анихи поднял голову, заставляя себя снова посмотреть на свое полотно, запоминая эту неприглядную картину. И глаза его, ярко блестящие сейчас, наконец понемногу начали обретать привычный зеленый оттенок, словно слезы смывали с них отвратительный бурый налет.
— Испытывать боль — естественно, — продолжил Сулу. — Но она не должна перетекать в ненависть. Признать вину и вырвать плесень из собственного сердца бывает очень больно, весенний бог, но необходимо, если не хочешь сам пойти по пути Сньора.
Анихи кивнул, утерев слезы и стиснув зубы. Любой бог пойдет на что угодно, лишь бы убрать эту плесень с безупречного рисунка собственной судьбы!
Сулу явно дает ему шанс реабилитироваться. Наказание, конечно, будет, но, похоже, никто не собирается его хватать и заточать, как Сньора…
На Ланежа у него по-прежнему глаза не смотрели, но со своими духами он побеседует по душам, как немного успокоится. Видимо, они были не так уж и неправы…
И других наликаэ лично проведает, едва придет пора выезжать!
Встрепенувшись вдруг, Хаос осторожно коснулся тонким щупальцем самого большого пятна на полотне. Одновременно второй отросток медленно, как-то вопросительно приблизился к Анихи.
Криво усмехнувшись, бог не стал уворачиваться, наоборот — выпрямил спину, расправил плечи, раскинул руки в стороны.
Хаос прильнул к его груди, коснулся над самым сердцем, и тут же отпрянул.
Анихи неожиданно содрогнулся от приступа жестокого кашля, перемежаемого мучительными стонами. Затем сплюнул красно-бурым на золотые плиты — и, тяжело дыша, замер.
Шевельнулся, дрожа; встал, опираясь спиной о кристалл.
Боль в груди притихла, и мучительная злоба наконец улеглась, словно внезапно ослабело то, что так долго отравляло ему сердце.
И плесени на полотне стало меньше. Самое уродливое пятно ее оказалось уничтожено Хаосом.
На опустошенной душе весеннего бога впервые за долгое время воцарился относительный покой. Вина останется, как и гнев, и, может, даже зависть, и неприязнь… но теперь он будет настороже, он научится контролировать свои порывы. Он не станет вторым Сньором, не желает им становиться! Весна не падет так низко, как однажды пала зима! Уж если даже Ланеж выдержал, хотя грозили его наликаэ, то он тем более разберется с собой! Может, не сразу, но он справится!
Сулу пристально посмотрел на него, кивнул собственным мыслям. Мановением руки убрал оба божественных полотна.
— Ты принял решение, весенний бог. Теперь выслушай, какое я предполагаю наказание за твое небрежение.
Пауза была зловещей, но Анихи молча, спокойно ждал, больше не пытаясь возражать или возмущаться.
— Ты лишаешься права на новых наликаэ до тех пор, пока живы нынешние. И за судьбой каждой из них ты должен лично проследить, лично должен каждой принести счастье, не полагаясь ни на меня, ни на Ранмею, ни на кого-либо из богов или духов.
— Никто не имеет права вмешиваться в отношения между богом и наликаэ! Такие ограничения — полный бред! — возмутился вполголоса Гром.
Но Анихи удивил всех. Его лицо вдруг просветлело. Затем он утер с лица слезы и кровь, поклонился великому слепцу и сорванным, хриплым голосом произнес:
— Принимаю, о великий. И исполню — в память о Сачирэ.
