Все же пообещал, что в своей речи скажет о том, что за ошибки не следует взыскивать слишком строго. Ошибки во всяком новом деле неизбежны. У кого их не бывает? Ругать думскую фракцию следует не за отдельные промахи, а за шатания, которые и служат причиной этих промахов, становясь линией поведения.
Именно с этого он и начал свою речь, пункты которой наметил еще вчера ночью, строго уложив ее в пределы регламента. Он хорошо чувствовал время и не позволял себе, подобно другим ораторам, забывать о нем, выходя на трибуну, всегда успевал сказать то, что надо было сказать. Возвращаясь на председательское место, заметил, что рабочий, подходивший к нему в перерыв, аплодирует вместе с большевиками — один среди своей компании, усмехнулся и подумал, что парню наверняка будет что рассказать по возвращении. Вот тогда же он еще раз подумал, что надо будет, непременно надо будет расспросить Ильяна о женевце. Однако во время первого короткого перерыва к нему подошли уральцы, написавшие протест по поводу речи Дана на предыдущем заседании, прося присоединиться к ним и включить зачтение этого протеста в порядок дня. А по окончании заседания на него навалился Алексинский. Пришлось уговаривать и это капризное дитятко…
Алексинский вызывал в нем глубокую антипатию, которую он всеми силами души старался в себе подавить и все-таки не мог подавить до конца. Ощущая это как вину перед товарищем, Ленин старался быть всегда предельно внимательным к этому человеку. Терпеливо выслушивал его бредни. Возражал мягко и дружелюбно, сдерживая гнев, приходивший порой. Характер у Алексинского и всегда был неприятный, а после того как его выбрали депутатом Второй Государственной Думы от рабочей курии Петербурга, он стал просто невыносимым.
После двух-трех удачных речей в Думе о нем заговорили. Фотографии его, с надутыми губами и прической бобриком, стали появляться в газетах. Всероссийская известность хлынула в него, как водород в детский резиновый шарик. Он стал «раздуваться», не понимая того, что это делает его смешным.
То, что Ленин в своей речи ни слова не сказал о нем, Алексинский воспринял как личную обиду. По его мнению, критикуя думскую фракцию, Ленин должен, обязан был непременно противопоставить другим депутатам его, Алексинского. Он этого ждал! Он глубоко потрясен происшедшим. И хотя понимает, что речь шла о принципиальных вопросах, но все же! Вот ведь Церетели Ленин упомянул, пусть даже в критическом плане, но упомянул, подтвердив тем самым его ведущее положение среди меньшевистских депутатов Думы, а разве он, Алексинский, не занимает такое же ведущее положение среди депутатов-большевиков?
Пришлось терпеливо вдалбливать в эту дубовую голову и без того ясные истины, разъяснять ему, в каком кризисном состоянии находится партия, как сложно вести ее по краю пропасти, когда любой неосторожный шаг может привести ее к новому, ненужному и опасному для нее в данный момент расколу. Речь ведь не о том, кто больше прав или не прав — Алексинский или Церетели. А о том, чтобы выработать единую партийную платформу по отношению к Думе. Платформу, которой надо придерживаться и в дальнейшем, даже если эту Думу разгонят в ближайшее время. При упоминании о разгоне Алексинский взвился:
— Если Столыпин разгонит Думу, мы должны бойкотировать выборы!
Ну еще бы! Или в Думе — Алексинский, или уже никого не посылать! Ленину стало совсем противно, но он продолжал терпеливо растолковывать, что Дума через участие в ее работе дает возможность партии объяснить широким массам ее политику, что этим она даже выгоднее, чем легальная пресса, поскольку думские отчеты печатаются во всех газетах, а по речи депутатов-большевиков народ будет иметь вполне объективное представление о целях и задачах этой партии.
Но Алексинский упрямо стоял на своем: или он в Думе, или никого не надо!
Битых два часа на него потратил, черт бы его побрал!
А времени не хватало, катастрофически не хватало! Все эти дни Ленин почти не спал. Даже далеко за полночь, в постели, в темноте продолжал думать, мысленно оценивая происходящее.
Революционное движение резко пошло на убыль. Это факт. Крестьянство кое-где бунтует, но в массе — выжидает. Факт! Либеральная буржуазия окончательно предала революцию. Тоже непреложный факт. Фактам надо глядеть в лицо! То, что кадетское большинство в Думе отказалось голосовать за резолюцию черносотенцев, осуждающую революционный террор, — ничего не значит! Буржуазия — за индивидуальный террор. Она надеется этим запугать царя и вынудить его пойти на сделку с нею: дать Думе возможность сформировать кадетское правительство, ответственное перед Думой. Когда они убедятся, что из этого ничего не выйдет, — смирятся. Революцию сейчас могут удержать и поднять только рабочие, опираясь на недовольство крестьянских бедняцких масс, которым столыпинская аграрная реформа ничего не дает. Землю могут купить лишь мироеды. Беднякам землю купить не на что! Бедняки пойдут за рабочими, если мы будем этого добиваться, а не играть непонятными словами вроде этой чертовой «муниципализации земли».
