Если б удалось сейчас добиться единства в партии!
Мартова Ленин выделял из числа противников. Ему нравился этот сильный, яркий, убежденный в своей правоте вождь меньшевиков. Яркий, талантливый человек. В борьбе с большевиками не гнушается плутовства, но — каждый борется как умеет! В начале их отношений казалось — они станут друзьями. Но не стали. Не дала политическая вражда. Враги, как и друзья, бывают разными. Мартов был враг — любимый.
Но Ленин никогда не давал воли своей приязни. Никогда не позволял ей становиться сколько-нибудь определяю щей силой в этой борьбе. А когда случалось ударить Мартова, он бил его, как бьют самого лютого недруга. Уже давно, много лет назад, вместе с уверенностью в своей правоте пришла к нему и убежденность в том, что служить делу этой правоты можно лишь, отрешась от любых личных чувств и пристрастий.
Сколько дружб было уже разрушено в этой битве, сколько еще потерь предстояло!
Лишь очень немногие понимали, что борьба, которую ведут большевики, направлена не против отдельных пороков современного общества, а против главного порока, против самой сути этого общества, против того, на чем держатся все современные отношения, что, по мнению большинства людей, так же старо, как мир, и так же присуще человечеству, как разум, воля и труд, — против денег. Не против чрезмерного накопления денег в отдельных руках, а против принципа денежных отношений, против той материальной движущей силы, которой обладают деньги.
Деньги возвысились над трудом. Символ обрел реальное могущество. Труд стал служить своей тени — деньгам, превратясь из властелина в раба. Накопление денег из порока немногих скупцов превратилось в профессию для сотен тысяч людей. Единица расчета обрела реальную власть и реальное могущество. Ей служили государства, армия, полиция, банки, конторы, церкви, школы. Слепой стихийный дух, пожирающий труд, лишенный разума и направляемый только безумной волей, окутывал землю непроницаемой мглой, тончайшим ядом отравлял сердца и умы, бессмысленно расточал богатства недр, развращал и растаптывал души людей.
Борьба с этим чудовищем была именно тем и трудна, что это была битва с тенью. Бороться с самой тенью, как призывали анархисты, было бессмысленно. Деньги — тень труда! Они существовали вместе с ним и были неотделимы от него. Бороться надо было с реальными силами, которые служат этой тени. Бороться не затем, чтобы подавить одну группу этих сил для господства другой, как стремились в большинстве своем политические партии, а для того, чтобы овладеть этими силами, вывести их из-под слепого, стихийного господства, подчинить их разумной, направляющей воле, освободить труд от страха перед собственной тенью, рассеять призраки и вернуть труду его реальную власть над миром.
Был только один путь для этого, считал Ленин, — разрушить привычную диктатуру денег, заменить ее диктатурой труда, диктатурой пролетариата. Всякая другая борьба вела лишь к тому, чтобы изменить форму слепого денежного господства, не меняя самой сути. То, что русский пролетариат не был многочислен, Ленина не смущало. Рабочих и теперь было в десятки раз больше, чем помещиков, фабрикантов, чиновников, а столыпинская реформа должна была ежегодно ввергать в нищету сотни тысяч крестьян. Армия пролетариата росла с каждым днем. Задача состояла в том, чтобы организовать, сплотить и направить ее на борьбу.
Ленин знал, что Плеханов и Мартов понимают это, но понимают иначе, не веря в пролетариат, считая, что и во всем мире, и особенно в России, он еще не созрел для сознательной борьбы и потому не может вести революцию к окончательной победе, а разве лишь к некоему промежуточному положению.
Ошибка же их (Ленин не сомневался, что это чудовищная ошибка) получалась из-за того, что они подходили к пролетариату с той же меркой, как и к интеллигенции, не желая понять, что сознание пролетариата развивается совсем в другой плоскости; его готовность к революционной борьбе зависит не от количества прочитанных книг, а от его отношения к труду.
Ленин сознавал, что власть денег, как и всякая реальная власть, опирается не только на свою все подавляющую силу, но и на то обаяние, которое оно несет в мир, создавая все новые формы развлечений, наслаждений, радостей, волнуя и увлекая умы. Все надежды и возможности в мире так или иначе связаны с нею питающими и нервными узами. Идеи, привычки, побуждения — все в современном мире зависело от денег. Люди, наиболее подготовленные для осознания необходимости борьбы с властью денег, были и наиболее привязанными к ней в силу своей привязанности к тому, что они называли цивилизацией, то есть к тому потоку удобств и наслаждений, которые деньги могли дать им сейчас или в будущем.
Еще при первой встрече в Германии Горький рассказывал ему, как удивительно метко сказал однажды Лев Толстой про интеллигенцию: «Пахарю надо вспахать поле, а они бегут рядом, хватаются за поручни и умоляют: ради бога, не помните плугом эти хорошенькие цветочки… Неужели вам их не жаль?»
Жаль, конечно, еще как жаль! Но поле-то вспахать надо?
