Приятельницы, такие чуткие ко всему, что касается чужих несчастий, рассказали супруге Карагацци Тамаре Васильевне о существовании Сонечки, прибавив к этому все то, на что способно женское лихое воображение. Тамара Васильевна сказала, что все это чепуха и сплетни, но внутренне помертвела. По многим признакам она давно догадывалась. Теперь же туман спал, и все открылось. Ужас, ужас!
Выпроводив приятельниц, она бросилась к отцу.
Василий Игнатьевич сам всю жизнь содержал любовниц. Его возмутил не факт связи Карагацци с Сонечкой, а то, что стало известно о ней. Вот это было действительно безобразие! Жестоко и возмутительно!
— Экий бал-бес! — вырвалось у него. — Вот где азиатская кровь сказывается! По послушай: у него разве были свободные деньги? Он что, брал в банке без твоего ведома?
— Папа! Про что ты говоришь? — закричала дочь. — У меня гибнет жизнь, а ты про какие-то деньги!
— А ты не ори! Деньги, матушка, в первую очередь необходимы! Без них женщину не заведешь! Тем более молодую да хорошенькую… Она хорошенькая?
— Не знаю! Не желаю знать!
— Тс-с! Не орать! За деньгами надо смотреть было! Они решают все! Молоденькая она?
— Ей двадцать один год!
— Ну ясно! Все ясно! Значит, завелись деньги. А ты не знала, зевала, дура! Кусай теперь локти!
— В банке он ничего не брал! Я ходила получать дивиденды. Все на месте!
— Ну, значит, украл где-нибудь! Дознаются — сошлют на каторгу, и все таким макаром образуется само собой…
— Папа, не остри, прошу тебя! Я умираю! Я покончу с собой, убью его!
— Убьешь — сама в каторгу пойдешь…
— Что мне делать? Господи! Ну что мне делать?
— А что тебе, собственно, делать? Не знала, за кого выходишь, что ли? Да посади ты его перед присяжными, они его закатают безо всяких доказательств! Посмотрят на рожу, и готово!.. Что делать, раньше думать надо было, когда замуж шла! А то — не-ет, родительские советы нам не нужны, девятнадцатый век прочь! Мы сами все!
— А я тебя спрашиваю, что мне делать?! — яростно закричала она. — Теперь что-о?!!
Василий Игнатьевич спокойно ответил:
— Да ничего!
— Как — ничего?!
— Да так, все пройдет само собой! Ну, что ты будешь делать? Скандал? Развод? Он разведется с большим удовольствием! Перекочует в новое гнездышко и… а ты останешься на бобах!
— Я ему развода не дам!
— По закону девятьсот четвертого года он его получит спокойненько! А с хорошим адвокатом еще и облапошит тебя! Деньги ему нужны теперь, понимаешь, дура? Не будет денег — не будет одалисок! Ну сколько у него сейчас? Ну, тысяча, две, три! Надолго ли хватит? Растратил, и кончено дело! А ты хочешь ему дать средства? Ах, дура! Гос-по-ди! Какие вы все дуры, женщины! А еще толкуют о равноправии! С этакими-то умишками!
Дочь кусала побелевшие губы. Лицо рдело, будто выкрашенное свекольным соком. Взгляд был жалкий и растерянный.
— Так ты советуешь, папа, делать вид, что ничего не случилось?
— Да о чем же я толкую тогда? Ну конечно, конечно!..
Благонравов и не предполагал, какую драму посеял он своим поручительством. Он, надо сказать, почти и не вспоминал о тех несчастных трех тысячах, не до них было. Денежный кризис в Америке подтверждал его убеждения в том, что нажива — штука эфемерная. Реальной ценностью обладает лишь реальное производство.
«Надо строить фабрику!» — повторял он себе. И долгие часы колесил по окраинам Москвы, выбирая подходящее место, осторожно прицениваясь к земельным участкам, ища такой, чтобы был открыт с южной, солнечной стороны и чтобы был надежен в этом отношении, то есть чтобы не пришло кому в ближайшие годы на ум поставить рядом другое строение, закрывающее свет. Свет был важным делом. На электрическое освещение в Москве пока что было трудно полагаться, ацетиленовое же было недостаточно сильным и чрезмерно дорогим.
Нельзя было опираться на случайные площадки, на случайных людей, на чужую лабораторию. Этим летом под настойчивое зуденье Антонины Николаевны он решился наконец снять пробную ленту в две части. Сценарий по поэме Пушкина «Бахчисарайский фонтан» написала она. Костюмы и декорации арендовали в Народном доме, актеров тоже пригласили из их труппы. Снимать, после долгих унизительных уговоров, согласился Мейер. Режиссировать (да, впрочем, какая там режиссура!) пришлось самому.
И получился конфуз! Какие-то расплывчатые тени плавали по экрану вместо изображения. Все оказалось снятым не в фокусе! Благонравов обратился к Мейеру. «Ну как же это, голубчик?»
Мейер раздраженно утверждал, что виноват неисправный аппарат, который ему подсунули, что он точно вымерял расстояние и переводил фокус в соответствии со шкалой резкости на объективе. Стали разбираться — как же так? Надписи аппарат снимает резко, отчетливо, а лица и фигуры расплываются. Выяснилось, что аппарат американского производства и шкала размечена в футах. Мейер же измерял расстояние в метрах и в футы перевести не удосужился. Когда ему это все объяснили, он разъярился еще больше. Даже ногами топал в гневе, крича и брызжа слюной:
