То, что чумазая банда у котлов и палубные матросы плохо говорят по-английски, его не смущало. Капитану с матросами вообще не о чем разговаривать. Матрос должен понимать команду, и хватит с него! Китайцы нанялись, наверное, с целью добраться до Америки, сойти там на берег и раствориться, минуя иммиграционные власти. Ну что ж, он придержит им выплату жалованья, чтобы оплатить в случае чего штраф за незаконный ввоз людей в Штаты. Старый доверенный боцман предупредил его, что высокий русский парень, нанявшийся юнгой под фамилией Льюэшоу, похоже, социалист или анархист, словом, смутьян. Чейз посоветовал сообщить это второму помощнику. «Секонд мейт» — веснушчатое ничтожество с красными больными глазами — тоже называл себя социалистом и надоедал за столом разговорами о грядущих революционных переменах, смакуя картины предстоящих кровавых расправ. Чейз не мешал болтать. Его смутьяны не волновали ни в малейшей степени. Плевать было на то, как они ведут себя на берегу. В море же он умел своими средствами управиться с любой смутой. Ему было тридцать шесть лет, а весил он при относительной худобе пятнадцать стоунов, то есть более двухсот фунтов. Кроме того, в шкафчике в его каюте лежали два хорошо смазанных «жеребенка» тридцать восьмого калибра — надежные и безотказные помощники.
Напрасно, ах напрасно компания лукавила с Чейзом, хитрила, не доверяла ему! С такими людьми, как Чейз, надо договариваться прямо и платить им надо вперед!
Из Капштадта придется с балластом шлепать в Александрию. Попутного фрахта нет. Из Александрии с грузом хлопка — в Шанхай, а там будет видно. Компания упорно теснила «Кунигунд» к бурунам и предательским узостям Зондского и Малаккского проливов, к рифам Южно-Китайского моря. Но капитан Чейз только злобно усмехался про себя. Пусть его слопают черти, если он не заставит их раскошелиться!
Ленивого телеграфиста на месте не было. У окошечка томился с бланком в руке тот самый Льюэшоу — юнга с его корабля. Чейз протянул свою лапищу и бесцеремонно забрал листок с текстом: мало ли что может быть! Юнга вспыхнул, но сдержался. Это Чейзу понравилось: понимает дисциплину молодчик!
Нахмурился, пытаясь понять написанное, но слова были чужие, незнакомые. Странное сочетание букв… Понял только, что телеграмма адресована в Россию, в незнакомое ему место с непроизносимым названием: Киншмэй, Киншима…
Он вернул юнге листок и буркнул:
— Переведи.
— Йес, сэр! — сухо ответил парень и перевел: — «Я жив, не беспокойся, все хорошо…»
Юнга Чейзу определенно нравился.
— Фор уайф?[19] — спросил он, хотя и заранее знал, что тот скажет в ответ:
— Ноу, сэр! Фор май мазэр…[20]
Чейз одобрительно кивнул, почти дружески глядя на парня:
— Райт, олбой![21] — Он хлопнул его по плечу, взял с полочки чистый бланк и отошел к свободной конторке. Обмакнул перо и задумался, размышляя, как написать покороче. Он посылал телеграмму в Портленд, тоже матери — единственному близкому своему человеку во всем этом огромном страшном мире, разделенном ревущими просторами вод. Он сообщал ей, что в связи с падежом овец в Трансваале цены на шерсть будут расти. Старушка играла на бирже, правда осторожно и расчетливо, довольствуясь малой добычей. Но много ли надо старушке?
Когда Володя вышел из помещения телеграфа, было уже темно.
По пустоватой площади перед гаванью торопливо пробегали тонконогие черные фигуры с большими связками зелени на головах. Воздух был насыщен прекрасным запахом свежей мяты, должно быть содержавшейся в этих связках. Портовые фонари и сигнальные огни пароходов сливались с небом, наполненным сигнальными огнями других миров. Незнакомые созвездия ярко сияли во тьме. За последнее время Володя уже присмотрелся к ним, узнал в высоте яркий ромб Южного Креста, низко над темными крышами отыскал Сириус, соперничающий с Венерой в яростной силе свечения…
— Хеллоу, мэйт! — окликнула его темная девушка с лицом, почти неразличимым во мраке. — Ай эм свит вэри мач…
— Ноу! Сэнкс!.. — Заврагин покачал головой и, глубоко вдохнув еще стоящий в воздухе чистый аромат мяты, пошел через площадь к причалам.
Проклов чувствовал, как кто-то сзади жесткими руками схватил его за голову и, больно выворачивая шею, стал валить наземь.
— Бра-атцы! Сюды-ы! Скорея-я! Вяжи!
Бородатый, в рыжем, пахнущем псиной тулупе, навалился сверху, упираясь локтем в лицо, заламывая руки, другой кто-то шарил по телу.
— Вр-решь! Ах ты!.. Ребята, ливольверт! — торжествующе и тонко закричал тот, разрывая карман.
«Хана!» — с тоской подумал Проклов, перестав сопротивляться. Кто-то ударил его сапогом в лицо.
— Ах, са-аба-ака! Ах, мра-азь подзаборная!
