Наташа бросила бомбу так, как они договаривались. Но то ли сорвалось с руки, то ли не хватило сил добросить пятифунтовый сверток до саней. Бомба разорвалась под лошадьми в трех шагах от бросавшей. Проклов видел, как ее хлестнуло огнем и отбросило на тротуар. Санки развернуло и стукнуло о телеграфный столб. В окнах двухэтажных домиков, теснящихся вдоль Госпитального переулка, выбило стекла. Послышались вопли. Гершельман не пострадал. Проклов видел издали, как генерал поднялся в санках, наклонясь над кучером, схватившимся за лицо. Адъютант князь Оболенский, выпавший было из санок, сразу же поднялся, подбирая на снегу слетевшую фуражку и теряя ее снова. Пахло горьким нитроглицериновым дымом.
«Стрелять в упор!» — мелькнуло в голове Проклова. Он бросился к Гершельману, но тут на него навалились…
Перевернули лицом в снег, закручивая за спину руки. Сверля мозг, верещали полицейские свистки.
Кто-то лающим от злой радости голосом громко кричал:
— Второго пымали, ваше превосходительство! С револьвером!
— Да чо вязать! Вбивай его вземь, ребята!
И снова сапог с маху ударил Проклова под ребра.
Тр-р-ль-рль-р-ль!..
— Отступи-и! Ра-раз-зайди-ись! Не тр-ронь!
Проклова разбудили голоса. Кто-то бранил его язвительно и сердито, близко в самое ухо выкрикивая площадные слова. Он сел, оглядывая узкую камеру, освещенную тусклым светильником, заточенным решеткой над железной крашеной дверью. В камере никого не было. Он был один, а голос язвил и смеялся над самым ухом:
«А, проснулся! Подохнешь теперь в петле! Так тебе и надо! Мерзавец ты!»
«Ну он-то не виноват! — возразил второй голос. — Что уж его бранить?»
«Кто же виноват? Сам во всем виноват, скотина этакая! Хоть бы проверил, сможет ли она добросить!»
«Он проверял…»
«Проверя-ал! — голос разразился длинной и отвратительной бранью по адресу Проклова. — Облегчил себе задачу, выбрал…»
«Ну что же, все люди имеют слабости… — возразил второй голос, видимо сочувствующий ему. — Что уж на одного-то валить?»
А первый голос продолжал издеваться вовсю, при этом ругаясь, как пьяный босяк, выброшенный из ночлежки.
Самое странное в этих голосах было то, что они звучали въявь, как будто владельцы этих голосов стояли тут же вот, рядом с ним, и спорили на его счет. Это не были мысленные голоса. Мысли Проклова были в это время ясны и шли своим чередом. Голоса не мешали ему думать.
«Я схожу с ума! Я, наверное, сошел с ума! — торопливо размышлял Проклов, прислушиваясь к спору о себе. — Это бывает, когда человек сходит с ума… Я где-то читал про это…»
— Я с ума сошел, что ли? — спросил он вслух.
Голоса умолкли. Потом первый буркнул недовольно:
«Нет еще!»
«Не бойся, ты не сойдешь! — пообещал второй. — Не успеешь сойти…»
«А и сойдешь, так не поможет!» — возразил первый голос и снова стал ругать Проклова.
— Да кто же вы? — воскликнул Проклов, чувствуя, что холодеет от ужаса. — Кто вы такие?
Голоса опять замолчали. Потом первый голос произнес с сердитым недоумением:
«Как — кто? Как это — кто?»
— Черти, что ли?
«Ну вот уж прямо — черти!.. — проворчал голос недовольным тоном. — Впрочем, ладно, допустим. А что из того?»
— Ты, говорят, души покупаешь? — дерзко спросил Проклов, обливаясь ледяным потом и говоря себе мысленно: «Да что я? Ведь все это галлюцинация! Обман. Это — безумие!»
«А я не всякие покупаю! — презрительно засмеялся в ответ первый голос. — Дурак! Зачем мне твоя душа! Хы-хы-хы!» — противно заржал он.
«Нельзя, невозможно! Вот так и сходят с ума!..» — лихорадочно подумал Проклов и с силой ударил себя по лицу скованными руками. Цепь хлестнула по глазам, и острая боль на несколько минут ошеломила его. Потом он почувствовал, что по лицу что-то течет.
«Глаз, наверное, выбил…» Но глаз был цел. Текла кровь из рассеченного века. Было больно и тошно.
— А почему цепи? — спросил он вслух, боясь услышать голоса снова.
Но голоса помалкивали теперь.
— А!.. Да!.. — пробормотал он. — Военно-полевой суд… Двадцать четыре часа…
Его вызвали лишь на девятый день, если только он не сбился со счета. Когда мучительное томленье перешло в тупую усталость. Долго везли в закрытой карете, потом вывели во двор, сняли наручники и длинными чистейшими коридорами провели в просторный кабинет с изразцовой печкой, излучающей тепло. Медный начищенный отдушник блестел в лучах зимнего солнца. С портрета, висящего над большим, затянутым зеленым сукном столом, властно и холодно смотрел написанный во весь рост император Николай Первый.
Красивый подполковник в жандармском мундире, сидящем на нем как фрак, поднялся навстречу.
— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил он. — Чаю не угодно ли?
Проклов молча мотнул головой, отказавшись.
— Ну, потом, попозже… — сказал жандарм. — Курить изволите? Прошу, не стесняйтесь. Я ведь только сейчас познакомился с вашим делом. У нас, знаете, такая рутина и бюрократия… Дела от стола к столу пока дойдут до надлежащих рук… Бывает, схватят человека по дурацкому подозрению. Он бежит помочь, а ему руки за спину да сапогом по физиономии. Глупые люди, что поделаешь!.. И ведь из добрых побуждений…
