Пока лейбористское правительство Клемента Эттли билось над восстановлением Британии — в условиях постепенной демобилизации солдат, продолжающегося нормирования продовольствия и жесточайшей экономии, — Черчилль решил отправиться в очередное турне по США. Он никуда не спешил. Он направлялся с юга на север, начав с серф-клуба в Майами. В Вашингтоне, округ Колумбия, Черчилль побеседовал с президентом Трумэном — рандеву прошло заметно теплее, чем их предыдущая встреча в Потсдаме, — и они решили вместе отправиться в тысячемильное путешествие на поезде на родину Трумэна, в штат Миссури.
По пути Трумэн — заядлый игрок в покер — соблазнил Черчилля на несколько партий. Но тот, судя по всему, особыми талантами к картежным играм не блистал.
В какой-то момент, уже практически до нитки обчищенный президентом и еще парой игроков, тоже из Белого дома, Черчилль, извинившись, вышел в туалет. В его отсутствие Трумэн сказал товарищам по игре, что нужно дать сопернику победить, чтобы вернуть его в игру.
Конечно, всегда соблазнительно найти в тех или иных событиях политическую символику: послевоенная Европа лежала в руинах и ждала омолаживающих инъекций в виде американских денег в рамках «плана Маршалла». Трумэн, возможно, видел и в самом Черчилле, и в нации, которую он представлял, что-то жалкое и плачевное. Может, у него было некое ощущение попранной гордости. В конце концов, всего за несколько недель до этого Клемент Эттли выступал перед Конгрессом США, и его заявление о том, что британское правительство планирует начать национализацию ключевых отраслей промышленности, было встречено с явным сомнением. А может, президент США хотел помочь Черчиллю «вернуться в игру», поскольку осознавал важность прочной дружбы с государственным деятелем, явно более созвучным с американским энтузиазмом по поводу свободных рынков, чем премьер-министр?
Возможно, Трумэн зашел чуть дальше, чем намеревался, предоставляя Черчиллю сцену для обращения с посланием ко всему миру. Ведь одна из самых известных речей Черчилля — определившая целую эпоху — была произнесена именно по инициативе Трумэна во время того турне по США, в 1946 году в Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури.
Когда Трумэну пришла в голову эта идея, он написал бывшему премьер-министру Великобритании: «Это чудесная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы согласитесь там выступить. А я вас представлю».
Сегодня из Фултонской речи Черчилля лучше всего помнят фразу «От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперек континента». Термин «железный занавес» (вероятно, придуманный Гербертом Уэллсом несколькими десятилетиями ранее) обеспечил эту речь продолжительным историческим резонансом: некоторые утверждают, что холодная война — многолетняя вражда между Западом и Советским Союзом — началась именно тогда. Однако Фултонская речь — и ее воздействие на влиятельнейших слушателей тех времен — была гораздо более тонкой и масштабной. Среди сильных мира сего, особенно очарованных тогда риторикой Черчилля, был Дин Ачесон — глава внешней политики кабинета Рузвельта, курировавший помощь лежавшей в руинах Европе.
В последующие годы Дин Ачесон с удовольствием сравнивал Черчилля с Елизаветой I. «И Елизавета, и Черчилль задействовали все свои выдающиеся таланты ума и сердца и максимально использовали все свое безмерное мужество, неиссякаемую энергию, великодушие и здравомыслие, чтобы провести свою страну через два периода величайших угроз в ее истории».
Заняв пост госсекретаря, Ачесон — с глазами хищника, роскошными усами и широкой улыбкой — стал одной из мощнейших фигур разрушенного послевоенного мира. Он стоял у истоков Международного валютного фонда и Всемирной торговой организации, Черчилль пытался укрепить отношения с президентом Трумэном. Но сразу после Фултонской речи в Вестминстерском колледже Трумэн постарался от него отстраниться: британец разжег дипломатический пожар, и американский президент считал, что, учитывая неизбежные скорые последствия, лучше какое-то время держаться от него на расстоянии. Черчилль и Ачесон думали иначе.
Частично проблема заключалась в том, что Черчилль предварительно не уведомил Трумэна о содержании своей речи. Начиналась Фултонская речь вполне безобидно: оратор пошутил, что, кажется, уже слышал о «Вестминстере». Он был одет в почетную академическую мантию, хотя на самом деле не имел права ее носить. Черчилля, казалось, никак не угнетало его недавнее изгнание с политического Олимпа; оно явно не сказалось ни на великолепном языке, ни на структуре его выступления. В любом случае в США его личный статус и слава значили, пожалуй, даже больше, чем влияние его родной страны.
