«После речи Черчилля о “железном занавесе”… мы с женой обедали в британском посольстве с ним и его дочерью Сарой, послом и леди Фрэнкс. Моя жена всегда боготворила господина Черчилля и осыпала его обильной лестью, которой он явно наслаждался. Когда разговор зашел о живописи и он узнал, что она видела репродукции его работ и сама пишет, он попросил ее оценить его картины. Сделав это, он вышел за рамки области, в которой был хозяином мира, в ту, где моя жена не видела в нем никаких особых достоинств. Ей нравились его картины, но она без труда назвала моменты, нуждавшиеся в улучшении. Это было явно не то, чего он ожидал или хотел; но она не уступала. Он все сильнее затягивался сигарой и все яростнее спорил. Спор прекратила наша хозяйка, встав со стула. Когда мы выходили из столовой, Черчилль, хихикнув, сказал мне, что его критикесса — крепкий орешек; впрочем, об этом ее качестве мы и так были отлично осведомлены».
Далее в мемуарах следует извинительный постскриптум: «В 1950 году Черчилли развлекали нас за обедом, и жене показали оригиналы картин, которые она тогда так раскритиковала».
К явной симпатии примешивается ощущение некоторого восторга и даже недоумения по поводу Черчилля — военного лидера:
«Тут мы имеем дело с лидерством, поднятым на высшую ступень; лидерством, способным единолично породить в свободном народе то, чего не достичь никакими приказами. Для этого недостаточно ни смелости, ни правильных решений, ни верных слов. Искусство, великое искусство преображает все это в нечто иное и превосходное. То, что Черчилль сделал, было великолепно; то, как он это сделал, было не менее великолепно. Ни действия, ни стиль по отдельности не могли бы привести к столь великолепному результату. Необходимо было и то, и другое.
Не только содержание его речей было мудрым и правильным; они еще и готовились с той бесконечной трудоспособностью и стараниями, которые считают гениальными. Таким же был и его внешний вид; его позы и жесты, использование разных приемов и уловок, помогавших ему добиться нужного результата: все, от флирта и уговоров до мощной пропаганды, блефа и запугивания, тщательно корректировалось с учетом конкретных потребностей. Назвать это актерской игрой было бы неверно. Актерство — режим бесконечно варьируемый и приспособляемый. Мы же говорим о трансформации, росте и постоянном изменении личности».
«В Сандхерсте наибольшим удовольствием для меня были лошади, — писал Черчилль о своих юношеских годах. — Мы устраивали забеги “точка-точка” и даже “стипль-чез” (бег с препятствиями) в парке одного из дружелюбных к нам местных аристократов и весело носились по окрестностям верхом». Кроме того, Черчилль неплохо играл в поло, и можно было видеть его на лошади в бою в Судане.
Любовь ко всему связанному с конным спортом никогда его не покидала. Пребывание в политической оппозиции — дело традиционно унылое. Среди руин послевоенной Британии лошади были для Черчилля жизненно важной формой бегства от безрадостной действительности. Они наполняли яркими красками его жизнь — как и жизнь многих других британцев.
«Конь вырвался вперед на старте, — вспоминал Кристофер (позже лорд) Сомс. — Когда он победил, толпа приветствовала его ликованием. Все бросились вперед, чтобы увидеть его финиш, и устроили ему потрясающий прием». Речь о крупном сером скакуне по кличке Колонист II, которого Уинстон Черчилль приобрел по настоянию Сомса. Этот красавец-конь и его участие в скачках произвели на бывшего премьер-министра поистине омолаживающий эффект. Это был не единственный аспект, в котором Кристофер Сомс, зять Уинстона Черчилля, повлиял на своего знаменитого тестя.
