Однако дальнейшие слова речи Черчилля породили в американских политических кругах сильнейшую турбулентность. Дело было не только в предупреждениях относительно агрессивных территориальных амбиций сталинского Советского Союза (хотя Черчилль и старался быть дипломатичным; он заявил, что испытывает «сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к моему боевому товарищу, Маршалу Сталину», и поприветствовал СССР «среди ведущих стран мира», добавив, что «это место занято по праву»).
Однако без явных дипломатических колкостей не обошлось. Оратор использовал не только новый для всех термин «железный занавес», но и словосочетание «особые отношения», говоря о США и Британии:
«Ни уверенность в предотвращение войны, ни непрерывное повышение уровня мировой организации не будет получено без братского объединения англоговорящих народов. Это означает особые отношения между Британским Содружеством наций и США.
Это не общие фразы, и я сейчас уточню. Братская ассоциация требует не только возрастающей дружбы и взаимного понимания между нашими двумя обширными, но родственными системами общества, но и близких отношений между нашими военными советниками, общего изучения потенциальных опасностей, оружия и инструкций и обмена чиновниками и студентами в технических колледжах, разработки средств обслуживания для взаимной безопасности, объединенного использования всех военно-морских и воздушных баз. Это, возможно, удвоило бы подвижность американских морской и воздушной сил. Это было бы усилением британских сил Империи, и это бы привело к экономии финансов…[129]»
С точки зрения ряда американских политиков и комментаторов, этот пожилой империалист призывал США стать партнером Великобритании по империи. Такая идея казалась многим отвратительной — хоть Черчилль и был прав, предсказывая, что силы США будут постоянно базироваться в Великобритании и по всему миру на различных островах и территориях, контролируемых Британией.
Ради спокойствия президент Трумэн запретил Дину Ачесону присутствовать на специальном приеме после выступления Черчилля в Фултоне, устроенном в его честь в Нью-Йорке. Но в Вашингтоне Ачесон и Черчилль нашли нейтральную неполитическую территорию, чтобы вместе отобедать и насладиться обществом друг друга. Впоследствии Ачесон вспоминал ту встречу в своих мемуарах «Присутствуя при создании»[130]:
