Знакомьтесь, Черчилль полностью

«В 1920 году моя карьера скульптора подошла к своему пику: двоюродный брат Уинстона, Фредди Гест, министр по делам авиации, поручил мне вылепить бюсты некоторых известных современников, его друзей. Я провела много недель в доме Фредди, в Темплтоне, неподалеку от Рохэмптона. Там гостили тогда также Уинстон с женой и Ф. Э. (лорд Биркенхед, большой друг Черчилля. — С. М.); просторную комнату с северной стороны превратили в студию. Уинстон там занимался живописью, а я лепила. Иногда к нам присоединялся Эмброуз Макэвой, который пытался писать портрет Уинстона, пока Уинстон писал мой портрет, а я лепила его с натуры. Ни один из нас не мог оставаться неподвижно ради другого; стоит ли удивляться, что никто из нас далеко не продвинулся.

Уинстону приходилось труднее всего: казалось, он физически неспособен оставаться на месте. Он все умолял меня, говоря, что воскресенье — единственный день недели, когда он может заняться живописью. А Фредди умолял его: “Да дай же ей шанс, Уинстон; ну ради меня”. Уинстон раскаивался, обещал постараться; говорил, что ему жаль; утверждал, что знает, как мне тяжело… А сам не только не позировал мне, но и ожидал, что я буду делать это для него. Однажды к нам приехал секретарь из военного кабинета с запертым на ключ почтовым ящиком; Уинстон его не заметил, продолжая писать. Секретарь, широко ухмыляясь, наблюдал за нами обоими, но не осмеливался прерывать нас.

Время от времени Уинстон все же вспоминал, что я пытаюсь его лепить, останавливался как вкопанный и смотрел на меня, нахмурив брови. Это были мгновения, которые он называл “позированием”. А когда день катился к концу, он бросал все, над чем работал, и с большим энтузиазмом поворачивался к большому окну, чтобы написать закат. Холст был уже подготовлен, кедр на переднем плане набросан; он сосредоточивался на небе. В один из таких вечеров он, обернувшись ко мне, задумчиво произнес: “Ради этого я мог бы отдать почти все”.

Однажды вечером, пообедав в Лондоне, я вернулась около полуночи и, услышав голоса за приоткрытой дверью, толкнула ее. В студии были Фредди Гест, завернутый в банное полотенце, Ф. Э. в пижаме цвета спелой клубники и Уинстон в халате от Jaeger, который Фредди стащил у немецкого пленного. Меня угостили шампанским, и Уинстон, уставившись на меня задумчивым взглядом, заметил: “В следующей инкарнации я хотел бы быть женщиной, художницей, свободной и иметь детей”. Если все это означало, что он считал мою жизнь идеальной, значит, он ровно ничего не знал о моих сложностях».