Позже Эшли также вспоминал, насколько внимательным был Черчилль к своим секретарям; как в мрачной тишине предрассветных часов, когда он шагал по комнате взад и вперед, Вайолет Пирманс терпеливо прощала ему те странные, раздражающие моменты, когда он что-то рычал себе под нос или, казалось, выходил из себя из-за теснившихся в голове мыслей. Молодой человек тоже скоро понял, что Черчилль не такой уж злодей-губитель Всеобщей стачки. Много лет спустя доктор Эшли признал в теплой речи о своем бывшем работодателе, что «на самом деле, как нам теперь известно, Черчилль с пониманием относился к требованиям шахтеров, которым тогда платили мизерную зарплату, но не пекся об интересах владельцев угольных шахт».
А вот друзья Черчилля категорически не нравились Эшли. Брендан Брэкен, с которым мы уже встречались, был, по его мнению, «тщеславен и скверно воспитан». Фредерик Линдеманн, с которым мы скоро познакомимся, «питался исключительно яичными белками и печеными яблоками» — иными словами, был вегетарианцем — и выставлял напоказ свое унаследованное богатство. Он был единственным преподавателем в Оксфордском университете, который приезжал туда на авто с личным водителем.
В последующие годы карьера Мориса Эшли шла по гибридной траектории и, по сути, мало чем отличалась от карьеры самого Черчилля: он занимался журналистикой, но при этом писал на стороне возвышенные исторические труды. Через несколько лет после войны он стал редактором уважаемого в те времена журнала Listener (и с огромным удовольствием читал военные мемуары, в которых рассказывалось, как Черчилль сводил с ума своих генералов, шагая по комнате и упражняясь в красноречии до трех часов ночи).
С Черчиллем Эшли поработал действительно на славу: результатом тех ночных бдений стало четырехтомное жизнеописание семейства Мальборо, которое неплохо продавалось. Можно сказать, Эшли помог отогнать волков от двери Черчилля.
Пытливый и неустанный разум Черчилля — когда он не был занят поглощением и усвоением великой литературы, истории и искусства — часто загорался при виде научных открытий (не путать с тем, что он называл «светом извращенной науки» Гитлера). Технические инновации очаровывали его, и не только с чисто материальной или военной точки зрения. Да, он всегда старался понять, как ту или иную новую идею можно применить на поле боя, но его очаровывал и философский аспект научных открытий.
«Мне нужен мой профессор, — сказал как-то Черчилль о Фредерике Линдеманне (позже лорде Черуэлле). — Он моя гадюка». Но потом, наверное решив, что образ ядовитой змеи слишком уж суров, добавил: «Нет. Я могу добавить: он мой хищник».
Впрочем, он вполне мог ничего не добавлять и не смягчать: все вокруг считали жутковатого Линдеманна змееподобным. И все недоумевали, как Уинстон Черчилль умудрился так подружиться с физиком, известным как «великий ненавистник» (тот не скрывал своего отвращения к большинству окружающих). Но мир уверенно приближался к атомному веку, и Черчилль искренне наслаждался общением с ученым, обладавшим несравненной редкой способностью максимально кратко и точно доносить сложнейшие технические идеи.
В последующие годы, когда небеса потемнеют от фашистских бомбардировщиков, эта способность станет поистине неоценимой. Но и в тревожные 1930-е, когда Линдеманн и Черчилль делились своими опасениями о перевооружении Германии, их застольные беседы в Чартвелле были на редкость оживленными.
Линдеманну, человеку аристократического происхождения из немцев, любителю шляп-котелков, было всего тридцать три года, когда его назначили профессором экспериментальной философии (физики) в Оксфордском университете. Внешность его была настолько отталкивающей, что некоторые называли его Дракулой, утверждая, будто при его появлении в помещении якобы сразу падает температура.
Линдеманн был истинным пионером в сфере исследований солнечного ветра, эффектов сверхнизких температур и использования фотоэлектрических элементов для астрономических съемок. И даже еще большим пионером — вплоть до риска собственной жизнью — в относительно новой области воздухоплавания в годы Первой мировой войны. Он сам научился летать на биплане, решив лично — из кабины пилота — изучить смертельную физику нисходящих спиралей, погубивших многих летчиков. В его смелости никто никогда не сомневался — в отличие от его способности к состраданию.
С теми, кто ему не нравился, — а к этой категории относилось абсолютное большинство людей, начиная с рабочего класса и далее вверх по социальной лестнице, — Линдеманн был откровенно груб и пренебрежителен. Но те немногие, кто пользовался его благосклонностью, грелись в лучах его эксцентричной теплоты: среди этих редких счастливчиков были Клементина, а чуть позже и Уинстон Черчилли.
