Далее он представил на удивление поэтическую (и полную презрения) метафору, противопоставляя свою позицию и позицию своих сторонников шуму, поднятому его оппонентами. «На том основании, что полдюжины кузнечиков под папоротником наполняют своим назойливым стрекотом целое поле, — заявил Черчилль, — в то время как тысячи коров и быков под сенью английских дубов жуют жвачку молча, пожалуйста, не делайте вывод, что единственные обитатели этого поля — те, кто громко стрекочет; их может быть много, но это просто маленькие, сморщенные, тощие, скачущие, хоть и страшно шумные и неприятные, насекомые-однодневки».
Торнтон-Кемсли, один из тех «насекомых-однодневок», победил на выборах и получил место в Кинкардине. Но уже через несколько недель он был в армии в ожидании скорых военных действий и собирался написать Черчиллю письмо с извинениями. Третьего сентября 1939 года была объявлена война, и Невилл Чемберлен сразу призвал Уинстона Черчилля в правительство и вернул ему прежний пост первого лорда Адмиралтейства.
В таком контексте письмо Торнтона-Кемсли, депутата, переквалифицировавшегося в военного, своему бывшему объекту особой ненависти казалось покаянным. «Я боролся с вами как только мог. Пишу, только чтобы признаться вам в этом. Вы неоднократно предупреждали нас насчет немецкой угрозы — и были правы. Пожалуйста, не считайте себя обязанным отвечать мне — вы, конечно, и без того достаточно заняты на своем посту, который, ко всеобщей радости, теперь занимаете во времена страшной опасности для всей Британии».
Черчилль все же ответил: он никогда не мог устоять перед проявлением милосердия к тем, кто его обидел. В каком-то смысле это можно назвать противоположностью смирению — величественной демонстрацией своего превосходства. Как письмо от первого лорда Адмиралтейства солдату, проходящему подготовку к боям в армейском лагере, это послание было не только в высшей мере тактичным, но и трогательным. «Я думаю, — писал Черчилль, — что нам, англичанам, в столь тяжкой борьбе надо быть честными друг с другом с самого начала. А для меня прошлое остается в прошлом».
На протяжении 1920-х и 1930-х Ноэль Кауард занимал в британской поп-культуре уникальное и весьма прибыльное место: его пьесы, от «Водоворота» и «Сенной лихорадки» до «Кавалькады», имели огромный успех (как в Великобритании, так и в США). Его песни, такие как Mad Dogs and Englishmen («Бешеные псы и англичане»), также были безумно популярны. Как и многие чрезвычайно остроумные люди, больше всего на свете он хотел, чтобы его воспринимали всерьез. Сейчас, когда грохотали барабаны войны, он уже занимался кое-какой разведывательной деятельностью: в основном она заключалась в том, чтобы максимально востро держать ухо в роскошных салонах. Но ему хотелось делать для страны больше. При посредничестве канадца Кэмпбелла Стюарта, главного редактора The Times, он смог встретиться с Уинстоном Черчиллем. (Они встречались раньше в Чартвелл-хаусе, Черчилль тогда учил Кауарда премудростям живописи.) Это был момент, когда образ Черчилля в воображении народа начал резко меняться. Еще до возвращения на Даунинг-стрит, 10 бунтарь превратился в воина и стал объектом восхищения многих.
«Я осознавал… что он неправильно понимает мои мотивы, — писал Ноэль Кауард, — что я накрепко загнал в его разум идею, будто мечтаю стать гламурным агентом секретной службы». Это был вечер среди уютных ламп и диванов Чартвелл-хауса, и ситуация явно выходила из-под контроля Кауарда. Хотя, справедливости ради, для Черчилля идея шпионажа всегда была вполне реалистичной: по сути, речь шла ни о чем ином, как об удачном кастинге.
На самом деле Кауард уже был шпионом и передавал информацию сэру Роберту Ванситтарту из Министерства иностранных дел. Путешествуя по Европе, из Варшавы в Стокгольм, якобы в рамках театральной деятельности, он измерял политическую температуру на дипломатических и аристократических приемах и оценивал, например, такие аспекты, как престиж и мощь Великобритании в восприятии мира. Более жестокая сторона шпионажа — диверсии и убийства — была бы, пожалуй, куда более сложной задачей для одного из самых узнаваемых лиц Европы.
Это была прелюдия к войне: шла мобилизация населения; мужчины готовились вступить в войска; женщины — занять их места на заводах и фабриках. Естественно, элита и представители шоу-бизнеса тоже горели желанием внести свою лепту в битву с врагом. А какая военная роль лучше всего подойдет богемному драматургу и певцу с сигаретой в длинном мундштуке?
Кауард, вполне ожидаемо, предпочел бы должность в Королевском флоте, которая могла бы стать логичным продолжением его предыдущих квазидипломатических усилий в международных посольствах и расширила бы его влияние.
